На веревочках

Он долго не хотел появляться на свет.
Измучил женщину, хотевшую дать ему жизнь.
Беспокоил врачей.
Раздражал своим упрямством медсестер.

Одна, попроще, думала:
"Дурачок, ему хотят подарить жизнь, а он упрямится".
Другая, с иным складом ума, которая раздражалась больше всех, думала иначе:
"Никуда ты не денешься. Мы живем – и ничего. И ты будешь жить. И нахлебаешься по полной"...

Пришлось пойти на крайности: он получил жизнь посредством хирургических инструментов, которые иногда применяются на допросах с пристрастием. Чтобы добыть нужные сведения от врага.

И он закричал и заплакал.

Подчиняясь законам природы, он рос, научился разговаривать, думать и хотеть.

Когда подошел срок, его привели в садик, и на капризное "не хочу" он получил ощутимый шлепок. Там он научился есть, когда не хочется, и спать в лучшую часть дня.

Скоро он пошел в школу и научился многому, чему учиться не хотелось, и в чем, как потом оказалось, не было особой надобности.

В установленный срок он пошел в армию и через определенное не им время вернулся домой.

Однажды его сильно избили. И не однажды – несильно.

Наделав глупостей по воле природы, он женился и завел семью.
Народил детей.
Выкормил их.
Определил в школу.
Оженил.
И постарел.
Его волосы убелились сединой.
Стало побаливать сердце.
И он слег.

Приезжали дети. Как положено у людей, тревожились и бегали по аптекам.
А он не хотел умирать.
Измучил детей.
Раздражал зятя и снох.

А потом к его изголовью подошла Смерть.

– Что, все? – спросил он.
– Все, – сказала Смерть.

И он закричал и заплакал...

Обо всем сразу...

Не знаю, когда я впервые понял, что я есть. Может, это понимание пришло, когда я произнес первое слово. Или пошел. Или когда стал помнить себя. А случилось это в день, когда меня повели в детский садик. Я упирался, ревел и натурально скандалил. Мама тащила меня за руку, и я, шкыркая сандалиями, ехал по асфальту, как на лыжах.
А может, я был всегда. Только до поры успешно прятался...
* * *
Моей первой влюбленностью была Олечка Писарева. Она была красива, надменна и, кажется, уже тогда знала себе цену. Не помню, что случилось с ней тем летом, только она заболела. И когда нашу группу повели гулять в лес (наш детский сад выезжал на лето в лесной лагерь у озера Лебяжье), Олечку оставили. Я, как поступают настоящие влюбленные, решил остаться с ней и тоже сказался больным.
– Ой, животик болит, о-ой, – ныл я.
Оставили и меня.
Когда группа вернулась, я был обнаружен спящим в постельке у Олечки. О сем инциденте было доложено моим родителям, и по приезду из лагеря я был выпорот. После чего дал клятвенное обещание не лежать с девочками в одной кроватке и не спать с ними. Обещание это я впоследствии нарушил...
* * *
В сквере возле нашего дома жили гномы. Я не раз видел их собственными глазами и даже пытался подружиться с ними. Частенько я лежал на животе, поджидая их выхода из пещерки под березой. И они выходили, одетые в бархатные камзольчики, штаны чуть ниже колен, полосатые чулки и башмачки с серебряными пряжками.
Гномы были моей тайной, ведь их не видел никто, кроме меня. Но однажды, уже учась в школе, я поделился этой тайной с одной девочкой.
– В гномов верят одни дураки. И придурки, – безапелляционно заявила она и подняла меня на смех. И я понял, что девчонкам доверять нельзя.
* * *
Вообще, между мужчинами и женщинами идет непримиримая и вечная война. Ведь они из разных миров.
Случаются перемирия и сделки, когда приходит чувство, что зовется любовью. Но даже любовный акт по сути своей агрессивен. И то, что следует за ним, отнюдь не похоже на вечный мир. К тому же любовь проходит...
Тот, что свел мужчину и женщину на одной планете, очевидно, хотел вывести некоего совершенного человека. Как Мичурин, скрещивающий разные виды растений и пытающийся получить новый и безупречный гибрид.
Не вышло...
* * *
При переезде на новую квартиру невесть куда подевалось детское корытце, некогда служившее мне и кроваткой, и ванной.
Пропали погремушки и обкусанная резиновая белочка. Она так пискляво вскрикивала, когда я бросал ее на пол. После чего ревел: мне, похоже, было жалко белочку. Когда ее возвращали, я выбрасывал ее снова. И опять ревел. Получается, я от рождения такой мазохист?
* * *
Мне было четырнадцать, когда умер отец. На поминках его друзья поголовно записывали меня в сыновья, обещая матери присматривать за мной. Ничего не говорил только дядя Миша. Кроме него, из друзей отца я потом больше никого не видел. А дядя Миша приходил к нам, когда я учился в школе и техникуме. Вместе с моими друзьями он проводил меня в армию. И встретил. Он перестал нас навещать, когда не слушаться ноги.
* * *
Не люблю командовать людьми. Не потому, что я такой шибко интеллигент. Считающий, будто подчинять себе людей противоречит людской природе. Нет, очень даже в природе. Но я не хочу командовать и подчинять. Просто не хочу, и все. Как не хотел профессор Преображенский из "Собачьего сердца" купить в пользу детей Германии несколько журналов по полтиннику штука.
* * *
Однажды, едучи в троллейбусе, я громко захохотал. Вспомнил что-то смешное. Вокруг меня тотчас образовалось пустое пространство, и какая-то женщина громко произнесла:
– Придурок...
Мне уже давно все равно что обо мне могут подумать незнакомые люди. Да и знакомые тоже. Есть лишь малый круг людей, мнение которых мне важно. Они поймут...
* * *
Вы не задумывались, куда деваются воздушные шарики, выпущенные в небо? А я знаю: преодолев нижние слои атмосферы, а потом и стратосферу, шарики попадают в космос и остаются в нем.
Воздушные шары в разное время видели астронавты Алан Шепард и Томас Райтер, которые поначалу приняли шарики за группу метеоритов. Райтер даже углядел ниточку, привязанную к шарику. Она была розового цвета. Наш космонавт Алексей Леонов запечатлел три белых шарика на своей картине "Бета в созвездии Лиры". А на картине "Человек над планетой" Леонов изобразил космонавта, пытающегося поймать воздушный шарик в открытом космосе.
* * *
Почему, когда до мечтаемого остается один шаг, мы зачастую не делаем его? Не потому, что трудно. И не потому, что боязно...
А может, мы попросту не хотим расставаться с мечтой? И стремление к достижению цели важнее самой цели?
Я несколько раз все же делал такие шаги. И результат приносил мне лишь мимолетную радость. И массу ненужных забот.
* * *
Вчера я строил в зеркале сам себе рожи и хохотал. Хорошо, что не было никого из домашних. Впрочем, если бы они и были, я бы все равно строил рожи и хохотал. Придурок, одним словом...

Само выскочило. Я не виноват...

Хочу назад

Память все чаще возвращает меня в прошлое. В детство и юность. И все чаще хочется пожить в том времени. Хотя бы годик. Или даже месячишко. Не потому, что был юн, трава была зеленее, и время шло медленнее. А потому, что когда я, будучи еще дошкольником, заблудился в чужом районе, нашедший меня милиционер притащил не в отделение милиции, как это делается ныне, а привел домой. И сдал меня с рук на руки бабушке. Которая спокойно отпускала меня гулять на улицу без присмотра, как это делали и родители. Поскольку случиться со мной ничего худого не могло. Педофилов-то не было. Да и слово такое мало кто знал. Машин было немного, и по тротуарам и газонам они не ездили. А что переходить дорогу надлежит строго на зеленый свет, я знал практически с пеленок. И уж тем паче никто не провожал и не встречал меня из школы. Сегодня такое поведение родителей можно посчитать в лучшем случае безответственным.

Еще неплохо бы пожить в том времени, чтобы поутру проснуться от усиленного лестничными маршами возгласа тетки-молочницы:
– Кому молока-а-а…
После чего получить на завтрак настоящее молоко, вкус которого сегодня напрочь забыт.

Чтобы испить томатного сока, налитого из стеклянной конусной колбы, бросив в него щепоть соли. Натурального сока, а не напитка из томатной пасты с добавлением консервантов, красителей и прочей хурмы. Помните: пей, сынок, томатный сок – будешь крепок и высок!

Чтобы не видеть железных дверей квартир и решеток на окнах первых двух этажей, и чтобы можно было положить ключ от квартиры под коврик или сунуть за дверной косяк. Как это делали многие из того времени. А от кого запираться? О бомжах да наркоманах и не слыхивали.

Чтобы все жители дома знали тебя, а ты знал бы всех, а не только соседей по лестничной площадке и соседа снизу.

Чтобы не бояться вечерами выходить на улицу, как это было совсем недавно, а кое-где наблюдается и сегодня. И чтобы всем были гарантированы жилье и работа, причем по специальности.

Чтобы по телеку не про Прохора Шаляпина и его престарелых теток, не про проституток (честных и искренних, в отличие от прочих представительниц женского пола) и не ток-шоу, исполненные пустословия, а добрые фильмы и умные познавательные программы.

Чтобы писать перьевой ручкой, нажимая, где нужно, и макая ее в керамическую чернильницу-непроливашку с фиолетовыми чернилами.

Чтобы вновь ощутить запахи карбида, брошенного в лужу, и влажного мела, когда ты водишь им по классной доске.

А как пахли девушки… Не какими-то там забугорными духами, кремами, маслами и прочим косметическим камуфляжем, от чего у граждан, едущих с такими особями в лифте, слезятся глаза и текут сопли. Тогдашние девушки пахли свежим яблочком!
Они были разными, хотя носили почти одинаковую одежду. Они ни на кого не походили, разве что на самих себя.
Они были наивны и жаждали любви, чего не скрывали. Были непритворно нежны и добры. И млели от поцелуев, не говоря о прочем. С ними было чертовски сладко.

Конечно, это не все, почему хочется в то время. А тех, кто его не застал, остается только пожалеть…