Анна едва сдерживала слёзы, сидя на скрипучем стуле в душном кабинете профессора Михайлова. Ей казалось, будто она тот самый марлин из любимой книги старого профессора, загнанный на остриё беспощадного гарпуна. Возможно, стоило бросить всё и уйти сразу, но Анна только поступила в магистратуру и не решалась портить отношения с заведующим кафедрой иностранной филологии. Репутация у Михайлова была та ещё — вредный нрав этого напыщенного старика был известен далеко за пределами университета. Тем не менее, с его мнением считались: мэтр литературы, автор нескольких романов, он слыл признанным критиком. Вот и теперь он разносил её эссе в пух и прах, а она была вынуждена выслушивать гневную тираду до конца. Слова профессора, острые и зубастые, как ржавые рыбацкие крючья, впивались Анне прямо в сердце, задевая каждую струну самолюбия. Юношеское тщеславие девушки трещало по швам и осыпалось иголками, словно засохшая хвоя новогодней ёлки, позабытая в углу до весны.

Профессор Михайлов отложил исписанные красными чернилами листы её работы и смерил девушку холодным взглядом через старомодные очки. На его столе лежала стопка аккуратно напечатанных на машинке страниц — собственный новый роман Михайлова, название которого Анна успела прочитать на титульном листе: «Дело чести».

— Ваше эссе лишено глубины, — протянул профессор с показным сожалением. Его голос звучал устало и высокомерно. — Стиль невыразительный, мысли вторичны. В таком виде это неподходяще для публикации.

Анна чувствовала, как к горлу подступает ком. Однако она набралась храбрости возразить дрогнувшим голосом:

— П-простите, профессор... Вы правда считаете всё так плохо? Может быть, вы подскажете, что именно улучшить? Я готова работать над ошибками, только...

Михайлов досадливо поморщился, подняв кустистую бровь.

— Улучшить? Хм... Знаете, Анна, есть вещи, которые вообще не подлежат улучшению — их следует переписывать заново. Ваше сочинение из их числа.

Он поднялся из-за стола, прохаживаясь по кабинету мимо пыльных шкафов с книгами. Анна проследила за ним взглядом — сухонькая фигура в поношенном твидовом пиджаке, руки сцеплены за спиной, седые волосы всклокочены. В этой позе профессор напоминал строгого старого филина, охраняющего сокровищницу знаний. Но слова, слетающие с его губ, были вовсе не мудры — скорее язвительны.

— Вы меня спрашиваете, что улучшить? Да всё! От замысла до последней точки. Литература — дело серьёзное, дело чести, если угодно. Нельзя относиться к писательству так небрежно, как отнеслись вы.

Михайлов остановился напротив Анны и, подняв палец, изрёк наставительно:

— Помните: писатель без чести — что рыба без воды. Я в своём новом романе как раз об этом написал. Вот хотя бы цитата: «Честь — это маяк в бурном море сомнений, свет, что ведёт нас домой, когда трудно различить путь.» Вам самой не хватает этого света, Анна. Вашему стилю не достаёт ни смелости, ни искренности, ни... ни чести, в конце концов.

Он произнёс последнюю фразу с особым нажимом, явно довольный метафорой из собственного романа. Анна же почувствовала, как покраснела от стыда. Казалось, ещё немного — и её глаза выдадут набухающие слёзы. Чтобы этого не случилось, она опустила взгляд в пол и тихо произнесла:

— Я поняла вас. Спасибо за разбор...

— Вот и прекрасно, — отрезал профессор, утомлённый разговором. Он бросил на стол её измаранное правками эссе. — На этом всё. Работайте. Если, конечно, решите продолжать писать.

Последние слова прозвучали почти насмешливо. Анна вспыхнула, сжала дрожащими пальцами свои бумаги и поднялась. Ей хотелось что-то возразить, но горло сдавило обидой. Так ничего и не сказав, она быстро вышла из кабинета, чудом удержав слёзы до того момента, как дверь закрылась.

Профессор Михайлов покачал головой ей вслед, буркнув себе под нос: «Даже в самом красивом фруктовом саду найдётся червивое яблоко…» Эту любимую присказку он повторял часто, намекая на недостойных среди талантов. Сейчас же под «червивым яблоком» подразумевалась бездарная студентка. Усмехнувшись собственной остроте, Михайлов принялся собираться: аккуратно упаковал рукопись своего романа в кожаный портфель. Он не доверял компьютерам и интернету — все эти новомодные штучки профессор презрительно отвергал. Роман «Дело чести» он набрал на старой печатной машинке в единственном экземпляре. И сегодня же собирался отвезти рукопись в издательство, лично, как делал это всегда.
2

Мало кто мог предсказать, что именно в этот день заносчивому профессору предстоит получить неожиданный урок скромности. Судьба уже потирала руки, глядя вслед его старенькому «Москвичу», припаркованному возле университета.

Не успел Михайлов открыть двери машины, как где-то впереди раздался визг тормозов. Профессор лишь успел поднять глаза — навстречу его бамперу летел чёрный внедорожник. Грянул удар. От ужаса профессор выронил портфель, и туго сброшенная пружина печатной машинки выплюнула наружу сотни страниц его рукописи. Листы с гордой надписью «Дело чести» закружились в воздухе, словно белые птицы, выпорхнувшие из раскрытой клетки...

Через секунду металлический скрежет и звон стекла слились с оглушительным всполохом: бензобак лопнул, вспыхнув ярким пламенем. Секундой позже вспыхнуло всё остальное. В тот миг профессор Михайлов потерял и свой роман, и свою жизнь. Листы рукописи, так никем и не прочитанные, превратились в горстку пепла, разметанного ветром по обочине.
3

Очнулся профессор от резкого щелчка пальцев перед самым носом. Он опомнился и обнаружил, что стоит посреди просторного светлого зала. Высокие потолки терялись в белёсых облаках под самым небом. Перед ним за конторкой сидел молодой человек в белой рубашке с подтяжками — чем-то похожий на администратора гостиницы или чиновника паспортного стола. Незнакомец приветливо, хотя и слегка устало, улыбнулся.

— Добро пожаловать, Константин Петрович, — произнёс он бодрым официозным тоном. — Мы рады видеть вас... хм... на небесах. Я ангел первого уровня, можете звать меня просто администратором.

— Н-небеса? — переспросил профессор Михайлов, всё ещё не до конца веря своим ушам. Его колени подогнулись, и он поспешил опереться о стойку, чтобы не упасть. — То есть, как это... я умер?

Администратор понимающе кивнул и поворошил стопку бумаг перед собой.

— К сожалению, да. Очень внезапно, авария... Сами понимаете. Форс-мажор. — Он сочувственно всплеснул руками, но тут же снова заулыбался профессионально-ободряюще. — Тем не менее, вы уже здесь, и нам надо заполнить анкету новоприбывшего.

Профессор хлопал глазами, стараясь осмыслить происходящее. Ему казалось, что всё это нелепый сон. Не может быть, чтобы вот так сразу — и конец. А его роман? Где роман?! Последнее, что он помнил, — страницы, вспыхнувшие огнём...

— Роман! — вдруг выпалил он. — Мой роман сгорел... Как же так?..

Администратор понимающе склонил голову набок:

— Сожалею, Константин Петрович. Должен заметить, это довольно распространённая трагедия у нас. Многие произведения в своё время были утрачены безвозвратно. В вашей карточке, вон, уже пометка: «неизданный роман, утрата при транспортировке». Сочувствую.

Михайлов ошеломлённо молчал. Администратор между тем щёлкал шариковой ручкой и быстро заполнял какие-то графы в форме. Профессор незаметно ущипнул себя за тыльную сторону ладони. Боли не почувствовал. Ну да, он ведь призрак теперь, или дух? Выходит, и вправду всё кончено…

— Так... Род занятий при жизни: писатель, профессор... возраст… Причина смерти: лобовое столкновение, пожар… — бормотал администратор, вписывая ответ и тут же переходя к следующему пункту. Через минуту он поднял глаза на Михайлова: — У вас есть вопросы, Константин Петрович?

Профессор только открыл рот, собираясь спросить, что его теперь ждёт, но администратор уже опередил:

— Ах да, совершенно забыл! Вам полагается льгота, как деятелю литературы. Специальная опция: возможность связи с живыми писателями, что находятся на земле.

Профессор нахмурился:

— Связи? С какими ещё живыми писателями?

Администратор терпеливо объяснил:

— Видите ли, для талантливых умерших авторов у нас предусмотрена программа «Мост вдохновения». По желанию вы можете подключиться к особому каналу и нашёптывать идеи, сюжеты или строки живым литераторам, которые о вас вспоминают или читают ваши книги. Нечто вроде творческой телепатии. Многие, кстати, пользуются с удовольствием. Галочку поставить?

Михайлов от изумления поперхнулся воздухом:

— Нашёптывать? Идеи? Да я... — Он возмутился, поправив очки. — Простите, это звучит странно. Зачем мне кому-то что-то подсказывать? Я всю жизнь сам за свою музу боролся, никто мне ни строчки не подарил. Да и потом, у меня сейчас и своих забот... — Он осёкся, вспомнив, что никаких «своих забот» уже нет — поздно.

Администратор понимающе покивал, но продолжил рекламным тоном:

— Это совершенно добровольно. Однако многие ваши коллеги находят в этом смысл. Вдохновить кого-то, помочь завершить незаконченные дела... как-никак, дело чести для писателя. — И он весело подмигнул.

— Дело чести… — эхом повторил профессор, всё ещё скептически сдвинув брови. — Гм, занятно вы завернули.

— Могу привести примеры, — не унимался администратор. Он пролистал пару страниц в папке. — Вот, скажем, некто П. передаёт изобретательные детективные сюжеты своему внуку — тот теперь известный автор романов в жанре триллер. Или другая наша гостья, знаменитая поэтесса, регулярно нашёптывает девушкам на Земле стихи о любви — прям хобби у неё такое. Даже старик Гомер, поговаривают, недавно подсказал одному сценаристу парочку идей для исторического фильма. В общем, хотите — воспользуйтесь, нет — так нет. Но опция хорошая, рекомендую!

Пока администратор тараторил, у Михайлова внутри боролись гордость и любопытство. С одной стороны, он по старой памяти фыркнул: дескать, помогать другим писателям — с какой радости? Ему-то никто не помогал, пока он корпел над своими книгами. С другой стороны, слова про «дело чести» звенели в ушах. И что-то в душе откликнулось — возможно, запоздалое раскаяние? Профессор вдруг вспомнил перепуганное лицо Анны, её дрожащий голос: «Подскажите, что улучшить…» А он ведь даже не попробовал мягче объяснить, только разнёс её мечты. Да уж, прекрасный из него наставник... червивое яблоко, ничего не скажешь. Михайлов тяжело вздохнул и кивнул администратору:

— Ладно, уговаривать не нужно. Ставьте вашу галочку. Посмотрим, что из этого выйдет.

Администратор тут же отметил что-то ручкой в анкете и лучезарно улыбнулся:

— Отлично! Доступ к каналу вдохновения получите автоматически. Как разберётесь с базовым устройством небес. Кстати, у вас будут вопросы — обращайтесь.

Профессор кивнул рассеянно, оглядываясь. В голове вертелось миллион вопросов, но почему-то он спросил лишь о том, что больше всего его сейчас волновало:

— Вы не подскажете... здесь есть другие писатели? Ну, которые давно умерли... Классики там, великие мастера?

Администратор отложил папку и радушно повёл рукой в сторону высоких резных дверей:

— Конечно, полно. У нас для них специальное место — Библиотека. Прямо по коридору и налево. Там они собираются, обсуждают литературу, читают, обмениваются идеями. Думаю, вам стоит заглянуть.

Михайлов благодарно кивнул. Покинув светлый зал регистрации, он отправился искать библиотеку, чувствуя, как от волнения покалывает кончики пальцев. Встретиться с великими авторами прошлого — в этом было что-то нереальное и захватывающее, словно он попал на закрытый литературный клуб, куда при жизни точно не смог бы проникнуть.

Уже через пару минут профессор толкнул тяжёлую дубовую дверь, над косяком которой висела вырезанная по дереву табличка «Библиотека». Глазам его открылся бескрайний зал, уходящий перспективой ввысь и вширь, как нарисованное художником иллюзорное пространство. Стеллажи с книгами тянулись в несколько этажей, витые лестницы вели на галереи, а мягкий золотистый свет лился сверху, как в соборе. За многочисленными столами и в глубоких креслах расселись разные фигуры. Михайлов, затаив дыхание, узнал некоторых из них по портретам в книгах: вон бородатый Толстой что-то горячо обсуждает с бодрым старичком Марком Твеном; чуть дальше Чехов щурится сквозь пенсне на страницах рукописи, а рядом с ним кто-то очень похожий на Джейн Остин поучает юную девушку-призрака (вероятно, начинающую поэтессу, рано ушедшую из жизни). От такого количества легендарных мастеров у профессора закружилась голова. Он застыл на месте, словно школьник, нечаянно забредший в учительскую.

— Эй, приятель, не стой столбом, проходи! — раздался вдруг бодрый голос с лёгкой хрипотцой.

Михайлов обернулся. У ближайшего стеллажа, прислонившись к нему спиной, стоял коренастый мужчина средних лет. Коротко стриженные волосы, аккуратная бородка клинышком, проницательные глаза. Одежда неброская — рубашка в клетку, поверх неё жилет, на поясе — ремень с массивной пряжкой. Незнакомец приветливо махал ему рукой, будто старому другу.

— Вы... Вы обращаетесь ко мне? — уточнил профессор.

— Конечно, к вам, — мужчина улыбнулся и шагнул ближе. — Новенький ведь, верно? Только прибыл?

— Э-э... Да, — Михайлов замялся. — Простите, я тут растерялся немного... впервые...

— Понимаю, — кивнул собеседник. — Сам таким же был. Позвольте представиться: Эрнест.

Он протянул широкую ладонь. Профессор на миг опешил: Эрнест? Сразу же всплыла фамилия — Хемингуэй. Константин Петрович заторопился пожать руку:

— Константин... то есть, Константин Петрович Михайлов.

— Рад познакомиться, Константин, — Эрнест Хемингуэй (если это действительно был он) оценивающе оглядел новичка. — Русский, да? Писатель?

— Да, русский, — подтвердил Михайлов, всё ещё не веря своему счастью говорить с самим Хемингуэем. — Правда, не такой известный, как некоторые... — Он робко кивнул на Толстого с Твеном.

Хемингуэй усмехнулся:

— И слава Богу. Толстой вот до сих пор переживает, что его по учебникам не так преподносят, а Марку не дают курить в читальном зале. Быть знаменитым — та ещё морока, смею вас уверить.

Михайлов растерянно улыбнулся в ответ. Хемингуэй жестом пригласил его пройтись вдоль полок:

— Итак, как вам наше посмертное пристанище, Константин? Уже освоились?

— Честно говоря, не очень, — признался профессор, разглядывая бесконечные книжные ряды. — В голове туман... Только что узнал о возможности, хм, связи с живыми. Вы про это что-нибудь знаете?

Эрнест расхохотался:

— Ещё бы! Да я этим едва ли не каждый день занимаюсь. У нас тут скучно не бывает: чего не успел дописать — нашёптываешь тем, кто жив. Или даже просто помогаешь молодым авторам, подкидываешь им идеи. Прекрасное занятие, знаете ли. Позволяет оставаться в литературном процессе.

Профессор нахмурился:

— Странно слышать такое от вас. Вы, я думал, индивидуалист... были. А тут помогать кому-то... Мне вот эта мысль пока чужда.

Хемингуэй пожал плечами:

— По началу многим чужда. А потом ничего, втягиваются. Это ведь дело чести — передать эстафету вдохновения. Вам, Константин, тоже советую попробовать. Не пожалеете.

— Не знаю... — Пожилой русский писатель покачал головой. — За всю жизнь я никому особенно не помогал, признаюсь. Так уж вышло... Своих бы идей хватило.

— Э, бросьте, — добродушно толкнул его локтем Хемингуэй. — Никто не творит в одиночку. Думаете, ваши идеи из ниоткуда брались?

Михайлов возмутился:

— Из моей головы, разумеется! Из опыта, знаний, вдохновения, наконец.

Американец лукаво прищурился:

— А вот и нет. Бывали моменты, когда мы вам немножко помогали.

— Мы? — переспросил профессор, сбавляя шаг. — То есть, вы хотите сказать...

Хемингуэй кивнул и вдруг процитировал на чистом русском, с лёгким акцентом:

— «Когда ветер развеет тени прошлого, настоящее откроется перед нами, как зеркало, в котором отражается лишь честь.»

Михайлов от удивления даже остановился: это были строчки из финальной главы его романа! Он помнил, как гордился этой находкой, считая её вершиной своего творения.

— Как... вы знаете эту цитату? — прошептал он.

Эрнест расхохотался:

— Так это же я её вам и надиктовал! Вернее, идею подбросил, а вы уже сформулировали. Узнаёте стиль? Пожалуй, чуток многословно вышло, но смысл мой.

— Не может быть... — Михайлов побледнел. — Вы хотите сказать, что мои мысли... чужие?

— Не чужие, а общие, — поправил Хемингуэй с улыбкой. — Вы настроились тогда на нашу волну — вот я и решил помочь сформулировать. Почему? Да просто ради интереса. Видел, как вы бились над концовкой. Мне стало вас слегка жаль. Ну и… это было дело чести. Честь важна не только живым, но и мёртвым, знаете ли.

Профессор почувствовал, что призрачное сердце стучит в груди гулко. Всё его существо бунтовало против идеи, что кто-то вмешивался в святая святых — его творческий процесс. Но доказательства были налицо: откуда бы Эрнесту знать цитату из неопубликованного романа? Только если правда нашептал...

Михайлов покраснел, вспомнив, как горделиво сегодня цитировал эту фразу Анне, поучая её честности в литературе. Получается, похвалялся чужим остроумием! Стыд и смятение овладели им. Он опустил плечи:

— Что ж... Видимо, я многого не понимал.

Хемингуэй дружески хлопнул его по спине:

— Зато теперь есть шанс понять. Вы ведь подписались на телепатию?

— Да, — кивнул Константин Петрович. — Уже договорился об этом.

— Отлично! — воскликнул американец. — Тогда чего вы медлите? Есть на примете кто-нибудь, кому вы хотели бы помочь? Родственник, ученик?

Профессор в раздумьях теребил край пиджака. Перед внутренним взором всплыло растерянное лицо Анны. Да, вот кому он точно был должен — хотя бы попытаться исправить содеянное. Он кивнул решительно:

— Да. Есть одна студентка... начинающий автор. Я сегодня напрочь отбил у неё охоту писать, боюсь. Надо бы помочь девочке, иначе сгублю талант на корню.

Эрнест понимающе улыбнулся:

— Благородно. Что ж, дерзайте. Вам дорога к Озеру вдохновения.

— К озеру? — переспросил Михайлов.

— Ага. Это особое место тут, недалеко от библиотеки, — пояснил Хемингуэй. — Там, возле озера, можно увидеть тех, кто думает о вас или читает ваши произведения. Только в этот момент и получится передать им свои мысли. Понятно?

— Вполне, — ответил профессор, хотя до конца не представлял, как всё устроено.

— Удачи, Константин, — Эрнест протянул ему на прощание руку. — И помните: настоящему писателю помогать другим — дело чести.

— Спасибо... Эрнест, — Михайлов крепко пожал руку мэтра. В душе его одновременно зародились и тревога, и странная воодушевляющая надежда. Он поспешил покинуть библиотеку, перепрыгивая через ступеньки лестницы, как молодой.