Крысы и мыши (часть I)

Какой-то умник поделил всех писателей на строителей и садовников. Строители проектируют свои правильные домики по точным чертежам и арочкам героев, а садовники бросают в землю зернышко и ждут чего такого вырастет. Похоже, я был бы садовником, мое зернышко проросло, и вырос чистый, доведенный до абсурда социальный раскол...

Глава 1. Философия плинтуса

Я не помню, почему мы перестали делать детей. Отец, когда еще был жив, не уставал говорить мне, что если мы этого не будем делать, то это будут делать они — крысы. Их станет больше, и мыши проиграют. Демография, сынок, это та же баллистика, только вместо гектаров она накрывает поколения. Прости, отец. Кажется, мы проиграли.

Крысы объявили нам войну. Они всегда объявляют войну: за сыр, за хлеб, за мышеловки.

Впрочем, называть эту возню «войной» — значит льстить нашему биологическому виду. Это скорее бесконечная, утомительная коммунальная склока с применением зубов и когтей, переведенная в формат геополитического триллера. Наш Генштаб, заседающий в трухе за задней панелью итальянского холодильника, обожает термины вроде «стратегическое доминирование» или «оперативный простор». На практике «оперативный простор» представляет собой три квадратных дециметра липкого линолеума под кухонной плитой, а «стратегическая высота» — это окаменевший кусок бородинского хлеба, упавший туда еще при старом Холодильнике.

Мы защищаем этот сухарь с религиозным фанатизмом смертников. Третий батальон положил половину личного состава, пытаясь отбить его у крысиного авангарда. Самое смешное, что этот хлеб невозможно прокусить — о него ломаются резцы, он тверже, чем обещания политиков. Мы умираем за углеводный монолит, который не можем даже переварить. Если это не метафора всей мышиной истории, то я вообще ничего не смыслю в экзистенциализме.

Отец был героем другой эпохи. Эпохи Битвы за Нижний Ящик. Он любил толкать мотивирующие речи о видовой гордости и священном долге каждого грызуна. Его ораторский талант был поистине разрушителен. Собственно, он его и погубил. Во время одной из таких пламенных речей о грядущем освобождении Нижнего Ящика он так активно жестикулировал, что потерял равновесие и рухнул прямо в щедро намазанную Богами клеевую ловушку. Его последние слова были такими же вязкими и липкими, как его кончина. Он умирал долго, пафосно, приклеившись левой щекой к картонке с ароматом синтетического арахиса, и до последнего вздоха призывал нас плодиться.

Но мы перестали. Война — отвратительный афродизиак. Трудно заниматься продолжением рода, когда каждый шорох в вентиляции звучит как марш крысиных штурмовиков.

Крыса — это ведь не просто грызун-переросток. Это четырехсотграммовый сгусток эволюционной ненависти, мобильный мусороперерабатывающий завод с амбициями римского легионера. У них нет рефлексии, у них есть только логистика и аппетит. Когда крыса смотрит на тебя, она не видит врага. Она видит закуску, содержащую недостаточное количество калорий, чтобы ради нее напрягаться, но достаточное, чтобы убить из спортивного интереса. Их вторжение на нашу территорию было оформлено с изяществом бульдозера, въезжающего на муравейник. Они просто пришли, сгрызли нашу погранзаставу вместе с гипсокартоном и объявили это зоной своих жизненных интересов.

А Боги... Богам плевать.

Боги живут наверху. В стратосфере чистого, вымытого с хлоркой человеческого бытия. Прямо сейчас, пока я сижу в грязи, перевязывая прокушенную лапу куском украденной туалетной бумаги, потолок над моей головой вибрирует от звуков. Боги слушают Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Они невероятно чувствительны к прекрасному. Они могут часами обсуждать оттенки вина и текстуру крафтовых сыров (о, эти сыры, за крошку которых мы здесь вырезаем друг другу глотки).

Люди не участвуют в нашей войне, они формируют её ландшафт. Для них мы — даже не проблема, мы — эстетический дефект. Досадная погрешность в их идеально спроектированном мире. Они расставляют ловушки с тем же равнодушным изяществом, с каким поправляют картину на стене. Они не испытывают к нам ненависти, когда травят нас розовыми, пахнущими ванилью гранулами мышьяка. Они просто наводят порядок. Это самое страшное в Богах: их жестокость не имеет эмоционального окраса. Она бюрократична.

Мы заливаем кровью фанеру, мышиные матери оплакивают сыновей, крысиные полководцы планируют танковые клинья из панцирей мертвых жуков, а наверху Бог в кашемировых носках делает глоток мерло и задумчиво говорит Богине: «Дорогая, кажется, под полом опять кто-то скребется. Нужно вызвать дератизатора».

Завтра мы пойдем в контрнаступление на вентиляционную шахту. Генерал обещал выдать ударному отряду двойную пайку — по целой семечке на брата. Я смотрю на свой надраенный до блеска осколок бритвенного лезвия, примотанный к зубочистке, слушаю Шопена, просачивающегося сквозь паркет, и понимаю: если этот мир и был задуман каким-то садовником, то он явно забыл принять свои таблетки перед тем, как взяться за лейку.

Глава 2. Эпоха Великого Перемирия

Сейчас, когда каждый поход за заплесневелой макарониной превращается в спецоперацию с риском для жизни, в это трудно поверить, но так было не всегда. Наша видовая ксенофобия не является врожденной, она приобретена в процессе дележки жилплощади. Было время, когда мышь и крыса могли пить из одной лужицы конденсата под трубой холодного водоснабжения, обмениваясь сдержанными кивками.

Мы называем это время Эпохой Великого Перемирия. Историки (те из нас, кто умеет читать надписи на упаковках из-под хлопьев) предпочитают термин «Антигигиеническая коалиция».

Союз между нами был заключен не от большой любви к ближнему, а от большой, всеобъемлющей, парализующей паники. В тот год Боги наверху решили, что их жизненное пространство недостаточно стерильно. Они инициировали Великую Зачистку.

Люди вообще мыслят категориями глянцевых журналов. Их не пугает наша численность или наша идеология — их оскорбляет наше несоответствие их цветовой гамме. Поэтому они вызвали жреца санитарного фашизма — человека в белом полиэтиленовом скафандре, с баллонами за спиной и лицом, выражающим такую глубокую экзистенциальную скуку, будто он пришел не убивать тысячи живых существ, а монотонно разливать жидкую кашу по котелкам на полевой кухне.

Он принес с собой туман. Это был не тот серый, поэтичный туман, в котором ежики ищут лошадок. Это был тяжелый, стелющийся по полу газ с издевательски приятным ароматом «Альпийских лугов». Геноцид с запахом лаванды и весенней свежести. Боги убивали нас так, чтобы им самим было приятно дышать.

В те дни мы бежали вниз, в самые темные, влажные и забытые Богами катакомбы фундамента, куда не доставал шланг экстерминатора. В этих братских могилах для живых стирались любые социальные и видовые барьеры.

Я помню, как мы сидели в бетонной трещине: я, мой отец и огромный крысиный десятник, чья морда напоминала карту боевых действий. Газ медленно просачивался сквозь щели, и мы дышали через раз, прижимаясь друг к другу. Крысиный десятник — безжалостный убийца, на чьем счету было больше мышиных жизней, чем калорий в куске сала, — оторвал кусок фольги от конфеты и заботливо прикрыл им дрожащего мышиного детеныша. В тот момент мы не были крысами и мышами. Мы были просто теплыми кусками мяса, объединенными страхом перед холодным, химическим совершенством человеческого мира.

Это было почти духовно. В темноте, под аккомпанемент шипящих газовых баллонов и приглушенные разговоры людей о том, куда они поедут в отпуск на майские, мы достигли просветления. Мы поняли, что делить нам нечего. Что сыр вторичен, а жизнь — первична. Мы были готовы создать новую цивилизацию, основанную на братстве, взаимовыручке и совместном саботаже электропроводки.

Но Великое Перемирие имело один существенный недостаток. Оно держалось исключительно на внешнем давлении.

Через три дня Боги решили, что эстетический дефект устранен. Человек в скафандре ушел, забрав свои баллоны. Вентиляция вытянула остатки «Альпийских лугов», и воздух снова наполнился привычным ароматом пыли, старого паркета и свободы.

Мы выползли из укрытий. Щурясь от света, мышь и крыса смотрели друг на друга новыми глазами. Глазами союзников, прошедших через ад. Отец собирался толкнуть историческую речь о начале новой эры...

И тут сверху, прямо между ним и крысиным десятником, упал идеально прожаренный, обсыпанный крупной гималайской солью орешек кешью. Кто-то из Богов обронил его во время просмотра вечернего ток-шоу.

Тишина повисла в воздухе, густая и тяжелая. Духовность испарилась за миллисекунду. Эволюция взяла свое.

Крысиный десятник, который еще вчера укрывал мышиного ребенка фольгой, не издав ни звука, метнулся вперед. Мой отец даже не успел закончить вводную конструкцию про «наше светлое будущее», как крысиные челюсти сомкнулись на его хвосте, отбрасывая его в сторону, как бракованный инвентарь. Кешью был захвачен. Коалиция распалась, не успев даже сформировать правительство в изгнании.

Мир, как оказалось, это просто временный дефицит калорий. Как только кормовая база восстановилась, вернулась и война. Но теперь она стала злее. Мы убивали друг друга уже не просто за еду, мы убивали за стыд. Нам было стыдно за ту слабость в катакомбах, за то короткое, противоестественное милосердие.

Именно поэтому завтра я возьму свое самодельное копье из зубочистки и пойду штурмовать вентиляцию. Потому что убить крысу — это легко. А вот простить ей то, что мы когда-то были братьями, — физически невозможно.

Глава 3. Нейтральная полоса

Операция «Ржавый водопой» потерпела стратегическое фиаско еще на стадии логистики. План нашего Генштаба был амбициозен и коварен, как лабиринт мышеловки: мы должны были проникнуть в нейтральную зону под кухонной раковиной и с помощью надгрызенного пластикового хомута перенаправить каплю токсичной, рыжей ржавчины прямо в главный резервуар крысиного конденсата. Химическое оружие в миниатюре.

Я шел в авангарде, сжимая в лапах свое верное копье-зубочистку, когда ландшафт внезапно изменился. Люди, эти великие архитекторы нашего отчаяния, провели незапланированную перестановку. Там, где раньше пролегал безопасный маршрут по пыльному плинтусу, теперь зияла ослепительно желтая картонка.

Я понял, что это, ровно за секунду до того, как моя левая задняя лапа коснулась поверхности. В нос ударил приторный, химический запах синтетического арахиса — спонсор моих худших детских кошмаров.

Клей.

Мой отец умер на такой же. Ирония судьбы — это когда ты всю жизнь готовишься погибнуть смертью храбрых на баррикадах из хлебных крошек, а в итоге повторяешь предсмертные судороги собственного бати с пугающей детальной точностью.

Я дернулся, попытался вырваться и предсказуемо увяз еще глубже, намертво приклеившись хвостом и правым боком. Поверхность держала меня с нежностью и хваткой сработавшего капкана. Я закрыл глаза, приготовившись к долгому, унизительному переходу в мышиную Вальгаллу, где, как известно, сыр никогда не покрывается плесенью.

И тут сверху, прямо из вентиляционной решетки, с глухим стуком рухнуло нечто тяжелое. Картонка содрогнулась.

Я открыл глаза. В двух сантиметрах от моего носа, яростно матерясь на ультразвуке, барахтался враг. Крыса.

Но это был не один из тех тяжеловооруженных, покрытых шрамами и блохами штурмовиков, с которыми мы привыкли воевать. Это была самка. В ней отсутствовала казарменная монументальность; она была стройной, гибкой, с острой, почти интеллигентной мордочкой. Если бы не факт, что ее вид методично уничтожал мой, я бы назвал ее красивой.

Прямо сейчас, впрочем, эта красота была щедро измазана полимерным клеем. Она рухнула прямо в центр ловушки и увязла всеми четырьмя лапами.

— Какого дьявола ты уставился, недомерок? — прошипела она, заметив мое присутствие. Ее глаза, черные и блестящие, сузились. — Я убью тебя. Я перегрызу тебе глотку, как только освобожусь.

— Встань в очередь, — меланхолично отозвался я, стараясь не шевелить приклеенной щекой. — Сначала меня убьет этот липкий картон, а уже потом ты сможешь поглумиться над трупом. Если, конечно, сама не сдохнешь здесь от обезвоживания.

Она замерла, тяжело дыша. До нее начал доходить масштаб нашей общей катастрофы. Ловушки Богов не делали различий между нашими видами. Для желтой картонки мы оба были просто кусками мяса, прилипшими к смерти.

— Мы умрем здесь, да? — ее голос потерял всю боевую спесь, сорвавшись на испуганный шепот.

— Мой отец говорил, что это не так больно, как кажется, — соврал я. — Просто засыпаешь. И пахнет арахисом.

Она посмотрела на меня. В ее глазах было столько голой обреченности, что моя видовая пропаганда дала трещину.

— Слушай меня внимательно, мышь, — вдруг сказала она. — Поодиночке мы отсюда не вырвемся. Нам нужен противовес. Мне нужно за что-то ухватиться, чтобы вырвать лапы. И тебе тоже.

— Ты предлагаешь...

— Я предлагаю сцепиться, — отрезала она. — Я хватаю тебя, ты хватаешь меня. Мы упираемся и рвем в разные стороны, пока либо не оторвемся от картонки, либо не порвемся пополам. Выбирай: сдохнуть здесь по уставу или попытаться выжить в объятиях врага.

Это было безумие. Прямое предательство всего, чему меня учили. Но жить хотелось сильнее, чем быть героем.

Я потянулся к ней свободными передними лапами, превозмогая боль от натянувшейся кожи. Она сделала то же самое. Наши пальцы сплелись. От нее пахло сыростью, пылью и чем-то неуловимо живым, теплым. Никакой ненависти. Только бешено колотящееся сердце под серой шерстью.

— На счет три, — выдохнула она прямо мне в нос. — Раз. Два. Три!

Мы рванули. Это была слепая, разрывающая суставы агония. Клей сопротивлялся, растягиваясь в отвратительные желтые нити. Мы рычали, впиваясь когтями друг в друга, не для того, чтобы убить, а для того, чтобы спасти. Я чувствовал, как с моего бока слезает шерсть вместе с кожей.

С громким, тошнотворным звуком рвущейся ткани мы отлетели в разные стороны, скатившись с проклятой картонки прямо на холодный кафель под раковиной.

Мы лежали в темноте, тяжело дыша, лысеющие, истекающие кровью и измазанные клеем. Два солдата враждующих армий, совершившие акт самого страшного предательства — мы подарили друг другу жизнь.

— Как тебя зовут, недомерок? — спросила она через минуту, слизывая кровь с ободранной лапы.

— Рорк, — хрипло ответил я.

— А я Ирма.

Она поднялась, отряхнулась, поморщившись от боли, и посмотрела на меня сверху вниз. Но в этом взгляде больше не было превосходства хищника. В нем зародилось нечто гораздо более опасное для нашего привычного мироустройства. В нем зародилось любопытство.

— Не попадайся мне на глаза в бою, Рорк, — тихо сказала она, развернулась и растворилась в тенях за мусорным ведром.

Я остался лежать на кафеле. Операция «Ржавый водопой» была провалена, но впервые за всю историю этой бессмысленной войны мне было абсолютно наплевать на приказы Генштаба.

#1 1536x1024, png 3.00 Mb 34953353