Остап Бульба / #214 / DELETED

– А поворотись-ка сын! Странный на тебе наряд. Как будто не домой приехал, а на урановые рудники.

– Это скафандр. Его на мне неделю винтиками скручивали. На пять лет космического жизнеобеспечения рассчитан. Шлем снимается, но без него уже не могу, привык.

– Как же мы поцелуемся? Снимай это ведро.

– Помоги, – обратился Панас к младшему брату.

– Другое дело! – Остап взлохматил черноволосую голову сына, наслаждаясь жесткостью родных волос.

– Постой, а что на лбу намалевано?

– Эмблема космического общества.

– Странный символ. Смывается?

– Я контракт подписал, это татуировка.

У отца появилось желание выпороть ремнем непутевого контрактника, но понимал, поздно.

– А ты, Тарас, членом какого общества будешь? У тебя тату на лбу, или еще где?

– Нигде, батьку.

– Слава Богу. Чем занимался?

– Изучал языки инопланетян.

– Переводчиком будешь?

– Типа того.

– Оно то так, но что-то с родным языком у тебя не то.

– Какая разница?

– Одна любит, а другая дразнится…

«И этому бы всыпать для науки, – почесал руку отец, – чужое учит, а родное не ценит».

– Идите в дом, к матери.

Пока сыновей встречала жена, взял в руки мушкет, прислоненный к стене, проверил заряд, подправил кремень. Мечтал Остап через дымоход утку или хотя-бы ворону подстрелить, как Мюнхгаузен.

За столом, против каждого, стояла тарелка борща со сметаной, холодец с хреном, мясо с горчицей, вареники со шкварками и сметаной. В центре стола эйфелил графин: прикоснись, так горилка запузырится и зашипит как бешенная.

Отец налил чарки:

– За приезд, хлопцы, да нескучные каникулы!

Выпили. Остап перехрустел огурцом огненную горечь и взял ложку, второй рукой щедро приперчил, присолил борщ. Искоса поглядел на сыновей, ожидая таких же действий. Привыкнув к казенной еде, интереса к домашним харчам гости не проявляли, но повторили пример отца.

Остап снова наполнил чарки:

– Ну, завтра на Сич махнем. Увидите орлиное гнездо предков. Там и крестные ваши будут.

– Дети в дом, а ты их в поле? – возмутилась жена. – Им отдых нужен.

– Чем они утомлены? Щуку поймаем, уху сварим. Твой, Панасе, крестный Семен, знатный кашевар. А твой, Тарасе, крестный Степан, – мастер по фехтованию. Ждет тебя, чтобы секретной штуке саблей научить. В жизни пригодится.

– Не получится, батьку, завтра уезжаем. Нас на сутки отпустили.

Вареник соскочил с вилки, отец искренне возмутился:

– Объясните, что вас в чужие края тянет?

– Хотим новый идеальный мир построить.

– А родная земля не годится?

– Здесь слишком запущено. Каждый живет, как хочет.

– Разве это плохо?

– Там все с нуля.

– Почему? – не успокаивался Остап. – Разве на земле невозможно создать идеальный мир?

– Тысячелетиями не получается, а там все с чистого листа. Для каждого обязанности расписаны.

– Вот! – поднял Остап вверх палец. – За вас все решают, заставляют выполнять распоряжения.

– Никто нас не заставляет, мы сами согласны.

– Ваш выбор заключается в отказе от выбора. Ваш идеальный мир – это не жизнь, а работа по добыванию руды, газа, нефти. Вы жертвуете свободой ради содержимого тюбика с консервами и карьерной суеты. Это, по-вашему, жизнь с «чистого листа»?

– Отец, у каждого свое мнение. Поживем, увидим, кто прав.

И тут Остап понял, за что батько убил Андрия. Но теперь величайшую жертву никто не оценит. В отличие от матери, которая принимала любую реальность, отец опирался модным веяниям, видя угрозу жизненному укладу на земле.

– Панасе, – Остап резко сменил тему, – а как ты по нужде ходишь в этом скафандре?

– Есть специальный контейнер. Вбирает запах, и биде есть.

– Биде? Это что такое?

– Вместо туалетной бумаги.

– В наше время с этой бедой с помощью подорожника или лопуха справлялись. Знаешь, какие они были? Подорожник размером с лист формата А4, а лопух, так тот вообще А3. И геморроя ни у кого не было.

– Да перестань ты глупости за столом говорить, – вступилась за детей мать.

– Вот из своих смартфонов не вылазите, все в космических мясорубках да танчиках торчите. Хоть бы разумное что почитали, – не успокаивался отец. – Ах да! Зачем вам знания? У вас же теперь все с «чистого листа»…

– Мы тренируемся в приближенной к реальности обстановке.

– Меня тоже отец тренировал: на коне скакал, из лука стрелял, саблей рубил. Но я-то отца слушал. И книги читал. Правда, он меня за грамоту упрекал. А вот интересно: чем таким более глупым ваши дети будут заниматься, что вы им в пример танчики поставите?

Мать махнула рукой:

– Дай мне поговорить. А девушки у вас есть?

Младший улыбнулся, покосившись на скафандр брата:

– Есть. На курс старше меня училась. Уже в экспедицию отправилась. Перед этим тесты на совместимость прошли, 100 %.

– И когда поженитесь?

– Не скоро, ее на другую планету отправили.

– И как же вы… ?

– Через специальный секс-портал общаемся.

– Дааа… – не удержался отец, – в наше время с этой бедой…

– Да угомонишься ты? Главное, дети здоровые, при деле. Может у них жизнь лучше будет.

– А чем жизнь в родной стороне плоха? Для кого я дома поставил, хозяйство держу?

– Что они на твоем хуторе забыли? У мальчиков перспективы…

Спор грозил превратиться из семейной встречи в драму.

– Который час? Десять? Пойду спать.

– А сладкое? – спросила жена.

– Не хочу.

Уснул быстро. Не первый раз снилось Остапу, как будто снова за бунтарство на главной площади Кракова прикован цепями к колесу. Но не страшно казаку, знает, что в толпе зевак затаились отец да сотня товарищей. Вот скажет Остап: «Батьку, чуэш?». А в ответ прилетит: «Чую, сыну, чую». Хлопцы с ножами бросятся на стражников у эшафота. Палача на цепь как медведя посадят, да по погребам винным пройдутся, город на уши поставят!

Дождался момента, когда палач занес над головой молот, и сказал заветные слова… А ответа нет. Обрушилось железо, раздробило кость. Закричал Остап: «Да где же вы, батьку, побратимы, куме Семен, куме Степан?» – Мертвая тишина. Только заградила небо ухмылка палача, заглядывающего через вопящий рот жертвы в душу человеческую.

Потерял сознание Остап, да не позволял издеватель перетерпеть боль в отключке. Окатил ледяной водой:

– Слышишь? – приговаривал Алибабаевич. – Не умирай раньше времени. Руки-ноги перебить заказывали, язык вырвать просили, железом каленым жечь. Как это слово называется? Ах да! Импровизировать разрешили. На этом шоу тебе долго мучиться.

– Шоу? Какое шоу?

Огляделся Остап. Сквозь заливавшие глаза кровь и пот распознал: стоят побратимы, да на смартфоны пялятся. А там казнь онлайн показывают… Рванул цепи и закричал не так от боли телесной, как от горького осознания тщетности допроситься помощи людей, наслаждающихся чужой болью ради забавы…

В холодном поту проснулся среди ночи Остап. Сердце колотится, руки дрожат, горло пересохло, ног не чувствует. Так и пролежал остаток ночи, неутешную думу думая. Когда небо посветлело, пошел во двор, по хозяйству. Вернулся, солнце высоко стояло. Наскоро поужинали, мать пироги, банки с вареньем, тушенкой да салом в сумки хлопцам, перематывая газетами, укладывала.

Сыновья сначала отказывались брать, но, видя непреклонное материнское упрямство, уступили, сговорившись, что выбросят по дороге. Подъехал транспорт, поставили в багажник сумки, попрощались, уехали. Жена, утирая слезу, ушла в дом, а Остап остолбенел у дороги. Куда ни глянь – пустота голая, уйти некуда.

Окатил пылью остановившийся школьный автобус. Из окна высунулась лохматая голова:

– Простите, это ли хутор Остапа Тарасовича Бульбы?

– Это. А тебе зачем?

– Я из социальной службы, Эдуард Моисеевич. Мне вас порекомендовали как главу порядочного семейства.

– Какое у меня семейство? Все, ради чего жил, никому не треба.

– Вот я, собственно, по этому поводу. Предлагаю воспользоваться программой усыновления.

– Байстрючат предлагаешь? Не хочу.

– Почему? Хогошее обеспечение…

– Не надо мне ваших денег… Полюбишь, душу в этих детей вложишь, а вы их потом в город заберете и за пять-шесть лет сделаете бесчувственными приложениями к смартфонам. Хватит с меня.

– Министерство признало ошибочность предыдущей системы воспитания, никто отбирать детей не планирует.

– Это вы сейчас так заливаете.

– Тги мальчика. Кто знает? Может и ваших внуков, кто-то примет.

На голоса под двором вышла Мария. Узнав, в чем дело, ожидающе-утвердительно посмотрела на мужа.

– Ладно, давай.

Дети горошинками посыпались из автобуса:

– Кий, 10 лет, распишитесь. Щек, 8 лет, распишитесь. Хорив, 6 лет, распишитесь. И девочка, Либидь, 5 лет, распиши…

– Стоп! Говорил, три мальчика. Откуда девочка?

– Оттуда, откуда и мальчики. По матери родные, уверяю. Как их разделишь? Берите, не пожалеете. Доплатим, на карточку...

– Да пошли вы…

Мария забрала детей. Эдуард Моисеевич, боясь смены настроения хозяина, быстро подсовывал на подпись оставшиеся бумаги.

– И вот тут еще, – протянул дрожащими пальцами листок красного цвета.

– Что это?

– Так… формальность…

– Дай почитать.

– Обязательство о возвращении.

– Что? Да я тебя пристрелю. Детей не отдам.

– Вы неправильно поняли…

– Чтобы я тебя больше не видел, дорогу сюда забудь.

– Я всего лишь социальный работник. Мое дело пгредложить...

– Вали отсюда.

Дверь автобуса захлопнулась. Остап проследил движение транспорта до дальнего поворота. Мельком взглянул на небо и оторопел: над домом зависла воронья стая.

– Это ж надо! Неужели не успею? Умру, а мечта не исполнится. Что за жизнь? Всем что-то от меня надо, а до меня никому дела нет, – бормотал на бегу казак.

Навстречу из дома прогремел выстрел. Остап обомлел, волосы вздыбились до треска. Вбежал в дом, держась одной рукой за голову, второй за сердце. В гостиной застыла жена с широко раскрытыми глазами и разбитой у ног тарелкой. Светлицу затуманил едкий пороховой дым.

Последние метры Остап преодолевал пудовыми ватными ногами. Окруженная братьями, сестренка стояла посредине, удерживая в вертикальном положении непосильно тяжелое ружье. На полу трепыхался подстреленный ворон. Горло Остапа настолько пересохло, что вместо сурового голоса пискливым шепотом выдавил:

– Ты что наделала?

– Простите, таточку. Я больше не буду.

Девочка, ожидая наказание, закрыла руками лицо. Отпущенное ружье грохнулось Остапу на ногу.