Дело чести (часть II)

4

Озеро вдохновения тихо блестело гладью, окружённое пушистыми серебристыми ивами. Профессор Михайлов нащупал тропинку, ведущую к невысокой кованой ограде у воды, и замер, заворожённый открывшейся картиной. На зеркальной поверхности возникали смутные тени людей, словно отражения облаков — они появлялись и исчезали каждую секунду. Одни лица были ясны и близки, другие размыты и быстро растворялись. Временами сквозь лёгкий туман над озером доносились голоса, тихие и далёкие, как эхо.

Рядом на скамейке сидел пожилой мужчина-призрак и устало вздыхал, глядя в воду. Мимо прошёл юноша в старомодном костюме, напряжённо всматриваясь в отражения. Видимо, таких же посетителей-авторов здесь было немало, и у каждого — своя история ожидания.

Константин Петрович присел на свободную лавку у самого берега. Что теперь? Он вглядывался в гладь озера, стараясь высмотреть знакомый облик Анны или хоть что-нибудь, связанное с ней. Но проходили минуты, а поверхность оставалась пустынной. Лишь иногда вспыхивали чужие картинки: вот мелькнул чей-то читатель, увлечённо листающий роман (но явно не его, Михайлова, роман — увы, тот сгорел); вот показался на миг подросток с гитарой, напевающий песню — и сразу исчез.

Час за часом профессор возвращался к Озеру вдохновения в надежде разглядеть студентку. Однако тщетно: Анна не появлялась. Прошла, должно быть, уже неделя, а может и больше — время в ином мире текло неразличимо. Михайлов не оставлял своих попыток, прилежно приходя на берег, как на работу. Он ждал, сидя с утра до вечера, но воды молчали. Анна о нём не думала, его книг не читала — да и где их теперь читать, если новый роман сгорел, а старые работы профессор выпускал давным-давно и малым тиражом. Осознание этого фактa день ото дня всё сильнее тяготило Константина Петровича. Каждый вечер он уходил от озера всё более понурый. Выходит, прожил жизнь для себя, никого по-настоящему не затронул, никому не нужен, даже мысли о нём ни у кого не задерживаются… Вот она, расплата за эгоизм. От этих мыслей становилось горько, хоть снова помирай.

А что же Анна? Увы, как профессор и опасался, разгромная критика практически убила её веру в себя. В первую же ночь после разговора с Михайловым она проплакала несколько часов, свернувшись калачиком на кровати. Утром проснулась с мыслью, что больше никогда не будет писать — ну его, такое унижение терпеть. Лучше уж заняться чем-то практичным и полезным, чем ловить насмешки «метров».

И Анна попыталась вычеркнуть литературу из своей жизни. Она реже стала появляться в университете, ограничиваясь обязательными семинарами, а свободное время отдала подработке. По совету подруги девушка устроилась помощницей менеджера в небольшое туристическое агентство. Теперь по утрам она ездила в офис, варила там кофе, отвечала на звонки — в общем, занималась простой работой, не требующей полёта фантазии. Той самой фантазии, что недавно, казалось, рвалась из неё наружу и требовала выхода на бумаге.

Так прошли несколько дней. Анна изо всех сил старалась не думать о провалившемся эссе и о своём позоре в кабинете профессора. Стоило воспоминаниям всплыть, как её бросало то в краску, то в холодный пот. Чтобы окончательно прогнать мечты о литературе, она убрала в ящик тетради с набросками, запихала подальше черновики рассказов. «Всё, хватит витать в облаках, — убеждала она себя, — нужно спуститься на землю».

В один из таких будничных дней Константин Петрович сидел у озера, разглядывая кончики своих ботинок, когда гладь вдруг забурлила, запестрела множеством огней и голосов. Профессор вздрогнул и подался вперёд: вода озера вспыхнула десятками образов разом. Он едва успевал улавливать обрывки фраз:

...«Страшная трагедия — известный профессор погиб и рукопись его пропала...»

...«Да, я слышал, Михайлов погиб вчера, машина сгорела дотла…»

...«Говорят, новый роман унесён в могилу — в издательстве подтвердили, что экземпляр сгорел...»

...«Вот так новость, прямо детектив: и автора нет, и рукописи нет…»

Перед глазами профессора проносились изображения: газетные полосы, экраны телефонов с новостями, взволнованные лица его коллег, перешёптывающихся о случившемся. Сердце Михайлова заныло от этих картин. Что ж, только умер — а народ уже судачит. Вот только читает ли кто-то его произведения? Вряд ли, обсуждают лишь сам факт гибели да утраты книги. Попытаться обратиться к кому-то из них? Бесполезно — они обсуждают новость меж собой, не думая о нём лично или о содержании его трудов. Профессор только вздохнул горестно.

И вдруг сквозь пеструю мешанину голосов он различил знакомый голос. Женский, дрожащий:

— «...профессор Михайлов... погиб... и роман сгорел вместе с ним... Боже…»

Анна! Константин Петрович узнал её интонации. Озеро тотчас откликнулось, выделив отдельную картину. Он увидел Анну ясно, как в кино: девушка сидела за столиком в университетском читальном зале, перед ней лежала раскрытая газета. Бледное лицо, приоткрытые от изумления губы. Она только что дочитала статью о его гибели и замерла.

— «Как же так... профессор…» — еле слышно прошептала она, и по щеке скатилась слезинка. Анна сама не понимала, отчего её так проняло — ведь он был с нею суров, обидел её. Но смерть примиряет. Ей стало горько от мысли, что такого человека больше нет, что в мир не вышла его последняя книга. Несмотря ни на что, Михайлов был для неё воплощением литератора старой школы, хранителем традиций. И вот — не стало его и его истории.

Анна тихо закрыла газету. Перед глазами встала та их последняя встреча. Каждый колючий выпад Михайлова она помнила в деталях, а больше всего — ту пафосную цитату, которой он её уязвил: «Честь — это маяк в бурном море сомнений…»

— «Честь — маяк в море сомнений,» — повторила она шёпотом, опустив взгляд. Странно, но сейчас, узнав о смерти профессора, эти слова отзывались совсем иначе. Уже не обидой, а каким-то глубоким смыслом.

Для Михайлова же, застывшего у озера, голос Анны прозвучал как спасительный колокол. Наконец-то! Связь установилась: она думала о нём и вспоминала цитату из его романа. Не медля ни секунды, профессор придвинулся к самой кромке воды и всем существом устремился к этой девичьей фигуре, что стояла перед ним в зеркале озера.

Он сосредоточился и мысленно произнёс первое, что пришло на ум: начало своей книги. Те самые строки, с которых открывался роман «Дело чести». Он как-то хвастливо читал их вслух коллегам... что-то про старый сад и яблоко… Ах да: «Даже в самом красивом фруктовом саду найдётся червивое яблоко.»

Анна, сидящая в зале, вдруг вздрогнула и оглянулась. Ей почудилось, что кто-то шепнул над самым ухом: «...найдётся червивое яблоко». Она резко обернулась — позади лишь ряды стеллажей и студенты, занятые чтением.

— Вот чудеса... — пробормотала девушка. — Надо же, вспомнилась фраза.

Ей действительно вспомнилась — образно и чётко, словно она только что читала эти слова. Анна даже вытащила блокнот и записала: «Даже в самом красивом фруктовом саду найдётся червивое яблоко.»

— Интересно, — вслух сказала она себе, — а ведь верно. В каждом хорошем деле может найтись что-то дурное... или кто-то.

Она задумалась. Кто же в её истории жизни был тем червивым яблоком? Профессор Михайлов? Ведь это из его книги, наверное... Он произносил нечто подобное в тот день. Хотя нет, ту фразу про яблоко, кажется, он пробормотал уже после…

Анна закрыла блокнот. Голова немного кружилась. Хватит, довольно размышлять. Надо возвращаться к работе — вторая половина дня у неё как раз свободна, пора в офис. Она печально улыбнулась своим мыслям, последний раз взглянула на газетную заметку с фотографией Михайлова, сложила газету и поспешила покинуть читальный зал.

Профессор у озера разочарованно выпрямился — связь прервалась, как только Анна перестала думать о нём. Но он уже почувствовал вкус дела: она услышала его! Да, она даже записала цитату. Что ж, неплохо для начала. Но ведь одной цитатой дело не ограничить. Ему надо передать ей побольше — весь роман, если получится.

Константин Петрович напряжённо расхаживал взад-вперёд вдоль берега, дожидаясь нового момента, когда Анна о нём задумается. Ему приходилось рассчитывать на те минуты, когда девушка снова вспомнит о нём или о цитатах из его книги. Не пройдёт ли уж теперь она мимо озера вдохновения?

Анна тем временем попыталась окунуться в работу, но у неё слабо получалось. Во второй половине дня, сидя в душном офисе, она обнаружила, что не может выбросить из головы странное наваждение. Стоило закрыть глаза, как перед ней всплывали образы и слова — обрывки неведомой истории. Ей чудилось то строчка диалога, то описание какой-то сцены: вот старый профессор (снова профессор — видимо, мысли о Михайлове всё ещё бродили на дне сознания) беседует с таинственным собеседником в просторной светлой комнате... Вот девушка пишет что-то по ночам, рядом стопка исписанных страниц... Какая-то библиотека, озеро... Откуда всё это бралось? Анна не знала. Но едва приходя в голову, эти фрагменты никуда не девались, напротив — разрастались подробностями, цеплялись один за другой и складывались в нечто большее.

— Анна, ты меня слышишь? — сердитый голос вырвал её из задумчивости.

Она подпрыгнула на месте: перед столом стоял начальник, хмуро глядя на неё.

— Прости, что? — спохватилась девушка.

— Я говорю, почему клиентам отправлен пустой бланк вместо договора? — недовольно повторил начальник. — Ты куда смотрела?

Анна покраснела, понимая, что в мыслях витаeт бог знает где, а не следит за работой.

— Извините, сейчас исправлю, — пробормотала она, кидаясь к компьютеру.

Начальник сокрушённо развёл руками:

— Соберись, пожалуйста. И хватит, как привидение, по офису шастать. То воды попить, то окно закрыть...

Анна виновато кивнула. Действительно, последние часы она будто потеряла покой. Её всё время что-то тянуло: то хотелось записать возникшую мысль, то просто пройтись, чтобы отогнать наваждение.

Исправив ошибку с документом, она твёрдо решила: нельзя так, надо выкинуть эти фантазии из головы. Но стоило решению окрепнуть, как сознание само по себе подсунуло новую яркую картину: машина летит по дороге, удар, взрыв... Анна зажмурилась — точно, она же читала про аварию. И вот сейчас явно представляла её во всех красках, прямо как сцену из кино. Причём даже деталей, которых не знала, «додумалось»: разлетающиеся страницы рукописи, огонь... Ударно колотясь, сердце Анны сообщило: это просится на бумагу.

В этот миг она поняла, что впору сойти с ума. Лихорадочно схватив тетрадь (которую прихватила с собой автоматически — привычка), Анна убежала в подсобку и закрыла дверь. Она дрожащей рукой начала быстро записывать все сцены, образы и диалоги, что только успевала выхватить из потока мыслей. Буквы прыгали, строчки выходили неровными, но девушка не останавливалась. Ей казалось: если не запишу сейчас, всё исчезнет бесследно!

Так прошло полчаса. Убедившись, что образы временно иссякли, Анна заправила тетрадный лист последней строчкой и перевела дух. Что это было? На странице дрожащими каракулями помещалось несколько сцен — а между ними зияли провалы, недостающие фрагменты истории, которая едва начала вырисовываться. Девушка перечитала свои сумбурные записи и поразилась: получилось интересно. Странно, но в отрывках явно сквозила интрига. Ей даже захотелось узнать, что же будет дальше с этими героями. Будто это был не её текст, а чей-то чужой, профессионально задуманный.

— Анна, ты там? — раздался внезапно голос коллеги за дверью. — Клиент пришёл, нужна помощь!

Девушка спешно выскочила из кладовки.

— Да-да, уже иду! — Она прижала тетрадь к груди и помчалась на зов.

Оставшийся рабочий день пронёсся как в тумане. Анна старалась выполнять задания, но стоило выдаться свободной минутке — её снова охватывало желание писать. До конца дня начальник неодобрительно косился, как она что-то строчит в тетради под столом. А под вечер и вовсе грубо спросил:

— Анна, может, тебе отпуск нужен? Что ты всё время пишешь, а? Работа тебя не интересует?

— Простите, Владимир Сергеевич, — пробормотала она. — Больше не будет.

Начальник тяжко вздохнул. Но Анна уже знала: это ложь. Будет, да ещё как. Её словно прорвало — вдохновение лилось потоком. Стоило закрыть глаза, как она снова видела сцены того незнакомого сюжета, слышала голоса персонажей. И каждая часть просилась на бумагу. Это было мучительно и прекрасно одновременно. Мучительно — потому что мешало жить обычной жизнью, а прекрасно — потому что ничего подобного она прежде не испытывала.

Константин Петрович, беспрестанно дежуривший у озера, торжествовал. Теперь связь с Анной возникала каждый день и неоднократно. Девушка постоянно думала о том, что он ей передал, пыталась осмыслить — а значит, всякий раз её образ всплывал перед профессором. И он не упускал ни одной возможности дополнить историю. Страница за страницей, он транслировал ей свой роман. Уже без особых прелюдий, без обрывков — прямо по порядку. Утром Анна получала новую главу, днём, отвлекаясь от дел, записывала важный диалог, ночью вскакивала, чтобы нацарапать детали яркой сцены, которая всплыла перед мысленным взором.

Ночами она почти не спала: сон тут же сменялся видениями сюжета, и Анна просыпалась, хватаясь за ручку. Под утро она валилась с ног от усталости, но всё равно была счастлива. Да-да, именно счастлива — какой бы странной ни казалась ситуация. Возвращалось то самое чувство полёта, которое она похоронила было после разговора с Михайловым. И хотя разум протестовал — мол, чья это история? неужели она сама способна придумать ТАКОЕ? — сердце отзывалось радостью творчества.

Конечно, обычная жизнь при этом летела под откос. Работа страдала: Анне делали выговоры чуть ли не ежедневно. Подруги начинали обижаться: она то забывала прийти на встречу, увлёкшись очередной главой, то появлялась, но тут же вытаскивала блокнот и погружалась в него при всём честном народе.

На одном дне рождения подруги Лены, куда Анну всё же затащили, случилась почти комическая сцена. Все пели «С днём рождения», чокались бокалами, а именинница обратилась к Анне:

— Анют, а ты чего там застряла? Давай к столу!

И только тут обнаружилось, что Анна сидит в уголке с отрешённым лицом, машинально вырисовывая ручкой закорючки на поздравительной открытке. Конечно, начались вопросы: что с тобой, ты влюбилась или что? Анна смущённо оправдывалась, но правду подруге не скажешь: «Извини, я витаю в облаках, у меня роман в голове разворачивается». После того случая она старалась вообще никуда не выходить по вечерам, чтобы не смущать людей своим отрешённым видом.

Наконец, на работе терпение шефа лопнуло: он вызвал Анну на разговор и поставил ультиматум — либо прекратить «носиться в облаках», либо увольняться. Анна без колебаний написала заявление об уходе. Ей действительно было уже всё равно. Те несколько глав, что она успела записать, кружили у неё в сознании, требуя продолжения. И девушка приняла решение: пока этот загадочный поток вдохновения не иссяк, она должна идти до конца. Пусть даже останется без работы, пожертвует общением и комфортом — иначе потом себе не простит.

Профессор Михайлов, наблюдая это с небесного берега, сначала ликовал — дело двигалось, роман оживал на бумаге! — но постепенно ликование сменилось тревогой. Анна начала появляться в видениях озера измождённой, глаза красные, лицо осунулось. Душа её, хоть и горела творчеством, явно страдала от такого напряжения. «Что же я делаю…» — думал Константин Петрович с мучительным сомнением. Ему всё чаще стало казаться, что он поступает жестоко: взвалил на хрупкие плечи студентки главы своего романа, да так, что она ломается под тяжестью. Ему-то легко шептать, он уж мёртв, а ей жить в реальном мире, и жизнь у неё сейчас разладилась!

В одной из таких сцен он увидел, как Анна металась ночью по комнате в слезах. Разбросанные исписанные страницы, гаснущая настольная лампа, холодный чайник... Девушка сидела на полу, прижав колени к груди, и рыдала.

— Ну почему, почему у меня ничего не выходит! Это же не моё... Не моё... — всхлипывала она.

Профессор замер, глядя на неё из-за тонкой плёнки измерений. Что случилось? Анна плакала, повторяя, что ничего не выходит. Видимо, она перечитывала последние главы и была разочарована. Может, посыпались сомнения: а талантлива ли она, а не чушь ли это всё?

Константин Петрович ощутил болезненный укол совести. Он-то знал, что материал вовсе не чушь, а очень даже неплох — но ведь она об этом не догадывалась. Она думает, это её собственное убогое творчество, и корит себя по старой памяти, вспоминая, наверное, как он, Михайлов, ругал её эссе.

В ту ночь профессор впервые задумался, а не преследует ли он в этом всём лишь собственную цель. Ему страстно хотелось воскресить свой роман — и он воспользовался доверчивой душой девушки, чтобы это сделать. А что взамен? Она, возможно, сломает свою жизнь: бросит работу, учёбу, поссорится с близкими. И всё ради чьего-то чужого романа...

— Нет, — вслух прошептал Константин Петрович, испытывая стыд, досаду и жалость разом. — Так не годится.

Он не пошёл больше к озеру в ту ночь. И наутро тоже не пошёл. Впервые за долгое время он нарочно избегал места, куда раньше мчался как на свидание. Он решил: довольно. Хватит мучить бедную девушку. Пусть лучше будет так: роман останется неопубликованным, а Анна... Анна пусть живёт спокойно, без его навязчивых «подсказок». Если суждено ей стать писательницей, она сама к этому придёт — не сейчас, так позже. А навязываться дальше — нечестно и низко.

Приняв решение, профессор почувствовал странное облегчение, хоть и горечь от осознания, что «Дело чести» так и канет в Лету. Но что поделать — горький урок. Не всё в жизни ради славы и книг. Теперь он это понял.

Чтобы отвлечься, Константин Петрович начал больше общаться с другими небожителями. В конце концов, он всё-таки оказался в одном городе с величайшими умами — грех было держаться в стороне. Правда, поначалу его угрюмое настроение мало располагало к разговорам. Он бродил по залам библиотеки или сидел в небесном парке на скамье, пуская в цель бумажные самолётики, сложенные из выданных на входе облачных буклетов «Добро пожаловать в Рай».

Но постепенно общение и время сделали своё дело. Профессор Михайлов оживился. Он посещал литературные дискуссии, где можно было поспорить с каким-нибудь Леффером или поаплодировать дерзким эпиграммам от Марка Твена. В баре «У облачного гнезда кукушки» он познакомился с весёлым ирландским драматургом (который, правда, напивался призрачным элем ежедневно — оттого и сидел в первом уровне небес, никак не желая трезветь). Вместе с ним Михайлов шутил над газетными вырезками из мира живых, которые время от времени появлялись на доске объявлений: что ни новость — то повод для сарказма. Под градусом отличного настроения Константин Петрович даже сам пару раз пробовал передавать мысли на землю — но не Анне, а просто так, ради любопытства. Однажды, изрядно повеселившись, нашептал какому-то случайному графоману весьма сомнительную поэму об осьминоге-инопланетянине. «Пусть тоже помучается редактурами», — хихикал потом профессор в ладонь, представляя лицо бедного графомана.

Так прошло какое-то время. Михайлов почти уже привык к мысли, что с земными делами покончено, а вечность — не такая уж скучная штука. Однако иногда по вечерам его одолевала тоска. В такие минуты он отправлялся бродить к Озеру вдохновения. Просто так, посмотреть на чужие радости: то знаменитый лысый критик кого-то клеймит с газетной полосы (и лицо этого критика всплывает на воде, раз уж о нём думают), то юная читательница, сидя у камина, вздыхает над последней главой любовного романа (и счастливый автор-призрак тут как