Мой край / #158 / DELETED

В моем краю не поют птицы. Не шумит потревоженная ветром листва. Не шелестит под ногами гравий. Не скрипит крыльцо. Так уж случилось, что мой край – это безмолвный край. Только мерный звук метронома нарушает царящую здесь безмятежность. Он сопровождает меня повсюду и отсчитывает удар за ударом: тук… тук… тук…

Я пробираюсь сюда украдкой, по ночам, когда все крепко спят. Ноги помнят дорогу, и даже в кромешной тьме я легко нахожу эти ворота – массивные, широкие, то ли выкрашенные под ржавчину, то ли действительно тронутые дыханием времени. Рука проворно проникает сквозь прутья калитки и привычно откидывает щеколду замка. На недолгий миг замираю в смятении – вот сейчас шагну и… Закрываю глаза, делаю шаг и чувствую, как плотно сомкнутые веки обжигает очередь ярких вспышек. Солнце? Солнце! Защищаюсь от внезапного света ресницами, оглядываюсь вокруг и в который раз недоумеваю – за калиткой глухая ночь, а здесь…

Здесь виноградник кружевным шатром обозначил границы пространства, и лучи, что пробиваются сквозь тонкую вязь резных листьев, пляшут веселыми бликами на щеках и ключицах, подсвечивая золотом непослушные пряди. Здесь хозяйничает дуб – старый, в пять обхватов. С сожалением миную его, виновато кивнув на ходу – прости, тороплюсь! – а в ладонях оживает воспоминание осыпающейся под пальцами шероховатой коры и узких, напоенных солнцем, бороздок с деловито снующими по ним муравьями. Здесь меня встречает сонмище стрекоз – грациозных, радужнокрылых, с прозрачными бусинами бездонных глаз. Ах, как сладко мечталось когда-то – уменьшиться до размеров пшенного зернышка, оседлать гибкую спинку и умчаться далеко-далеко, держась за трепещущие крылья. Но сейчас не до этого – метроном частит, у меня мало времени.

А раз так, я стараюсь не глядеть в окна просторного дома, который встает на моем пути. Мелькающие в них тени смутно знакомы, и от этого зябко цепенеет сердце – безудержно тянет ворваться внутрь, и постичь, и прозреть, и насладиться упоительным мигом узнавания, но я не вправе. В моем краю действуют свои законы. Так я и огибаю угол дома – не поднимая глаз – и останавливаюсь, почувствовав знакомый запах. Розы. Высокие кусты, пышные бутоны, чуть уловимое благоухание, а края лепестков будто обожжены – солнцем ли, ожиданием заботливой руки?

Я у самого входа в дом. В трещинах асфальта угадывается забытый рисунок, к побеленной стене прислонился старомодный рукомойник – тронь серебристый стержень, и в ладони ударит тугая струя прохладной воды, а на деревянном крыльце сидит девочка. Тонкие лодыжки, отросшая челка, в рыжих крапинках щеки. Я часто встречаю ее здесь. Иногда она танцует под дождем – раскинув руки, дробя босыми пятками отраженное в лужах небо на сотни крошечных небосводов, иногда бегает наперегонки с вислоухим щенком, иногда задумчиво наблюдает за стремительным полетом черно-белых птиц, чей глиняный домик приютился под самой крышей.

Сейчас – читает. Склонила голову – так, что не видно глаз, покусывает ногти, и я замечаю, как едва ощутимо дрожит ее подбородок. Наверное, это очень грустная книга, потому что на потрепанные страницы падает сначала одна капля, за ней другая, потом третья. Я никогда не слышала ее голос, но мне кажется, я знаю, как он звучит. Подойти бы к ней, присесть рядом и крепко обнять – челка к челке, щека к щеке... Но звук набирает силу, стучит набатом – мне пора уходить.

Когда-нибудь бесстрастный метроном отсчитает последний удар, и круг замкнется. Пронзительно крикнет ласточка, глухо стукнет о землю оброненный вековым дубом желудь, радостно задребезжит старенький рукомойник, нежно скрипнут выбеленные солнцем ступени крыльца. И девочка, что беззвучно роняет слезы над книгой с печальным концом, обретет голос. И я стану ею. И вернусь в этот край, имя которому – Детство. И останусь здесь навсегда. Когда-нибудь это случится.