Я цветы принёс / #45 / Arliryh

Глухой, утробный удар потряс дверную раму. Не звонок, не стук — именно удар, от которого дрогнул не только деревянный косяк, но и воздух в прихожей. Мелкая известковая пыль, копившаяся в щелях десятилетиями, взметнулась золотистым облачком. Сердце Тани подпрыгнуло. Командировка мужа, соседи-старики — всё это сложилось в хрупкую скорлупу её одиночества. И вот в эту скорлупу врезались.

Она прилипла к холодной стене, не в силах оторваться от глазка. В нём — искажённая рыбьим глазом физиономия: мужское лицо, пожилое, землистого оттенка, пронизанное сетью лопнувших капилляров. Влажные пустые глаза и серая жёсткая щетина. В руке — жалкий букет: три чахлые чайные розы, бутоны которых поникли, словно от стыда, и одна веточка гипсофилы.

— Вам кого? — её голос истёк шёпотом, затерявшимся в гулкой тишине.
— Я... цветы принёс, — его голос скрипел, как ржавая пружина.
— Уходите, я вызову полицию! — это прозвучало как жалкий писк.
— Пусти, — голос стал твёрдым и плоским, лишённым колебаний. — Я должен отдать.

Он упёрся в дверь. Старая железная цепочка натянулась, превратившись в тонкую, поющую струну, готовую лопнуть. Дверь с скрипом поддалась, и в щель ворвался его хрип. И запах — едкий, сладковато-горький дух немытого тела, лекарственной настойки и пыли.

Новый, отчаянный рывок — и цепь, вырвав с корнем крепёж, не выдержала. Кусок штукатурки отлетел, дверь распахнулась, впустив его. Он стоял на пороге, загородив собой весь свет, и в его протянутой руке тряслись те самые жалкие цветы.

Татьяна отскочила, наткнулась на угол тумбы. Острая боль в бедре стала толчком к спасению. Кухня. Нож. Она рванула вглубь квартиры, пальцы нащупали родную рукоять поварского ножа.

— Не подходи! Я убью! — выкрикнула она, чувствуя спасительную тяжесть стали.

Он сделал шаг вперёд, не обращая внимания на угрозу.

— Ждала, — прохрипел он. — Я обещал...

Его взгляд, скользнув по её руке, сжимающей нож, наткнулся на старую белую царапину поперёк указательного пальца — шрам от кошачьих когтей.
И что-то дрогнуло в его каменном, опустошённом лице. Пустота в глазах вдруг сменилась живой, невыносимой мукой.

— Лидка?.. — голос сорвался на беззвучный, изумлённый шёпот.

Он, не сводя с неё взгляда, медленно вытащил из кармана пожелтевшую фотокарточку. Рука Тани сама потянулась её взять. На снимке стояла, застенчиво улыбаясь, девушка с длинной косой — вылитая она сама в двадцать лет. Её бабушка, Лидия. А в её руках — точно такой же букет. Рядом — молодой мужчина с ясными, полными жизни глазами. Её дед, Александр, пропавший без вести.

И тут же вспомнились слова, которые бабушка, меняя увядшие цветы в вазе, твердила как мантру: «Лидка, не грусти, завянут, так и пускай. Я как вернусь — новые подарю».

Нож выскользнул из ослабевших пальцев и с сухим лязгом упал на кафель. Этот человек... Его разум, разрушенный деменцией, застрявший в последнем цельном дне его жизни, ценой невероятного усилия совершил это последнее путешествие, чтобы выполнить обещание. Подарить те самые, «новые» цветы, которые он не успел вручить полвека назад.

В дверном проёме, запыхавшись, возникла медсестра и двое санитаров. Женщина в белом халате с ужасом окинула взглядом вывороченный крепёж и повисшую на одном винтике цепь.

— Александр Петрович! — голос медсестры дрожал. — Мы же договорились подождать в машине... Всего на минуту отлучились, документы оформить.

Один из санитаров, крепкий мужчина с уставшим лицом, осторожно приблизился к старику.

— Поехаем, дед, — сказал он мягко, но твёрдо, беря его под руку.

Второй, обращаясь к Татьяне, пробормотал:

— Простите... Всё за свой счёт исправим. Он у нас тихий всегда был, никогда не убегал. Сегодня с утра что-то нашло — в тумбочке рылся, эту фотографию нашёл...

Говорит: «Нужно проведать, дело жизни». Мы думали — блажь, а всё же свозили...

— Я... цветы принёс, — снова пробормотал он.

Его увели. Татьяна осталась стоять посреди разрушенного порога, сжимая в руках пожелтевшую фотографию и букет. Он пах пылью дальних дорог и летом, которого у бабушки так и не случилось.