Исповедь в лифте / #97 / GoldBer

Вселенная сжалась до размеров лифтовой камеры. Лифт, застряв между двенадцатым и тринадцатым этажами, повис в небытии. Его стальные стены стали исповедальней, а безмолвная сумка в руках — алтарем его страха.

Внезапно оглушительную тишину пронзил звонок. Он впился в барабанные перепонки, как жало.
«В сумке— бомба. Опустишь на пол — взорвется».

Голос в трубке был полон ненависти, выдержанной годами, как яд. Он обвинял, клеймил, требовал. «Включи трансляцию! Признайся в своем преступлении, или я разнесу тебя на атомы!»

Сердце Алексея стало судорожно биться, как птица в груди. Он лихорадочно рылся в памяти. Суды, разорение, уволенные сотрудники... Но смерть? Нет, такого не было...

Снаружи зашевелились тени, послышались приглушенные голоса спасателей. Давление сжимало его со всех сторон. Сумка прожигала его руку немым огнем.

«Признавайся!» — голос в трубке взвыл, и в этом крике слышалось отчаяние раненого зверя.

И Алексей вдруг понял. Он не может доказать свою невиновность. Но он может принять на себя всю боль этого незнакомца. Не как вину, а как искупление. За все свои ошибки, за всю черствость, за каждый безразличный взгляд.

Он включил камеру. Его лицо, бледное полотно ужаса, заполнило экран.
«Я виноват,— выдохнул он, и слова стали не просто звуками, а ключами, отпирающими его душу. — Простите меня... всех, кого я когда-либо ранил».

Он исповедовался не человеку с кнопкой от бомбы. Он каялся перед всем миром. Он говорил о погоне за призраком успеха, затмившей простое человеческое тепло, о жизни, превращенной в пыль.

Он ждал финального аккорда — огня и взрыва. Но в ответ услышал лишь тихие, надрывные рыдания. Другие. Полные безысходной, детской боли.
«Они...они погибли в аварии, — прошептал Голос, и из чудовища он превратился в потерянного мальчика. — А ты в тот день уволил моего отца... Мне было так нужно кого-то ненавидеть...»

В этот миг дверь с медным скрежетом отворили. Саперы унесли сумку-призрак. Внутри не было смерти, лишь пожелтевшие снимки и истерзанная временем плюшевая собака.

Алексей вышел в шумящий мир, но настоящая свобода ждала его внутри. Он подумал, что Правда — не в силе и деньгах, а в возможности любить и прощать. Алексей дышал полной грудью, и его пронзила мысль, что Бог — это не старец на облаке. Бог — это Любовь, что создаёт Миры... И в этом новом «сейчас», омытом слезами, очищенному исповедью и прощением, он почувствовал Любовь к жизни, к миру, к себе...