Что вы сделали с моим сыном? / #38 / more_tea4

От вида букв и цифр у неё уже болит голова.
Ещё одна стопка тетрадей — и точно домой. К мужу, сыну, коту.
Это она обещает самой себе уже в десятый раз.

Вдруг из коридора доносится далёкий топот. В такой час? Нет, не может быть. Это усталость играет с её воображением.
И снова нет. Звук уж слишком настоящий.

Она отрывается от тетради и смотрит на закрытую дверь. Зевает.

Шаги гремят всё ближе, всё отчётливее, а потом дверь распахивается и появляется красное разгорячённое лицо.

Шапка съехала на бок, грудь нервно вздымается.
— Ваш сын… Они… Я…

Он упирается руками в колени и никак не может отдышаться: бежал.
— Я говорил им… Предупреждал…

Очки опускаются на кончик носа. Взгляд суровеет.
— Сядь, успокойся и скажи нормально, что стряслось.

Голос у неё властный и холодный, но как-то сам по себе: издержки профессии.

Он садится на ближайший стул и глубоко дышит, собирается с мыслями, подбирает слова: губы беззвучно шевелятся. Наконец поднимает огромные испуганные глаза и повторяет:
— Я им говорил!
— Успокойся, — у неё самой сердце почему-то колотится, как обезумевшее.
— Я их предупреждал… Я тут ни при чём…
— Никто не собирается тебя ругать.

Он ей не верит. Взрослые всегда говорят, что не будут ругать, но потом всё равно ругают. Да и дело, в общем-то, не в этом.
— Ваш сын… — он снова запинается. — Я…
— Я обещаю, — говорит она как можно спокойнее, а сама прячет трясущиеся руки под стол. — Я не буду ругать.
— Я им говорил, что это плохая идея. Я им сразу так сказал!
— Кому? Что за идея?

Ей хочется встать и вытрясти из него всё слова, но так не положено.
— Пацанам. Я им сказал не делать этого, а они всё равно…
— Не делать чего? Расскажи, и мы вместе разберёмся, — она выдавливает улыбку.
— Они хотели так подшутить… Они думали, что это будет смешно…

Его голос вздрагивает и срывается на плач.
— Как подшутить? — она встаёт и подходит к нему. Неловко трогает за плечо. — Скажи, пожалуйста!

Он сотрясается.
— Это всего лишь шутка! Они не хотели, чтобы так!
— Скажи же наконец, что с моим Ваней! — говорит она. Так, что он сразу перестаёт хныкать. И смотрит на неё как-то по-другому, с каким-то другим страхом.
— Ваш сын… Вашего сына… — он прячет взгляд. — Они з-закопали его…

Смысл сказанного доходит до неё не сразу.

А потом стены кабинета вздрагивают. Когда она понимает: он не шутит. Линолеум начинает ходить волнами. Он это серьёзно.

Она не может произнести ни слова и с грохотом падает на стул. Дышать. Только дышать. Вдох. Выдох. Вдох.
— Как — закопали?.. — она смотрит на него пустыми глазами, а он сильнее вжимается в стул.
— Как в фильме… — он бросает беглые взгляды на открытую дверь. — В гробу… Они нашли там, недалеко…
— В гробу?.. Моего сына? Живого?!

Она вскакивает и хватает его за плечи. Трясёт как в беспамятстве, как будто это может повернуть время вспять.
— Д-да, — скулит он. — Я им говорил…

Она медлит ещё секунду, а потом вдруг просыпается. Понимает, что и без того потеряла слишком много времени.
— Где?! Где вы его закопали?!
— Т-там, на заброшке… Возле старого г-грузовика… Т-там земля ещё рыхлая…

Она больше не слушает. Отпускает его плечи и вылетает из кабинета, забыв про пальто, про шарф, про тетрадки. С одной единственной целью: успеть.
Дверь с грохотом захлопывается за её спиной.

А он тупо смотрит ей вслед.

Сердце его бьётся в кончиках пальцев, в висках, в животе. Неприятно вибрируют ноги. Слегка тошнит.

И руки его дрожат.

Он и правда предупреждал. Но Ваня не стал слушать.
Ваня продолжал говорить свои гадости, продолжал смеяться над ним у всех на глазах.

В следующий раз Ваня подумает дважды.