Балтийский ветер / #35 / Anaveda

Когда я была ребенком, осенью болела чаще всего. Приходил ноябрь, а с ним и промокшие носки (из-за любимых заношенных до дыр красных вельветовых сапожек), и шапка, предательски покосившаяся куда-то набок, от чего мне постоянно продувало одно только левое ухо.

Бабушка Тома тогда насыпала в железный звенящий таз половину пачки горчицы, усаживала меня в ванной на маленький деревянный табурет и подливала горячей воды из чайника: «Сашенька, что же ты такая непоседливая? Отвернусь на минуту, а ты тот час норовишь в лужу забраться по самые уши. До весны будешь кашлять ведь! А ну, не вытаскивай ноги из тазика!»

Бабушка Тома строжилась, но никогда не ругалась, она любила меня и мою маленькую сестру Олю, которую в семье мы все ласково называли Лёлечкой. Я морщилась, но ноги из тазика не вытаскивала: почему-то боялась бабушки Томы, хотя знала, что от нее никогда и никому не прилетало даже подзатыльника. Мне приходилось часто проглатывать слюни во рту, чтобы смочить пересохшее горло, и не выдать бабушке, что кашляю я на самом деле вот уже вторую неделю.

Каждого близкого мне человека я запомнила по его характерным чертам. Добрая строгость у бабушки Томы. У мамы Серафимы - это были руки. Перед тем, как пойти спать, мама всегда мазала руки оливковым кремом. Затем приходила в нашу с сестрой комнату, гладила меня по волосам, и я мирно засыпала, вдыхая сладкий аромат с белой пуховой подушки. Мне нравилось брать маму за руку, когда мы шли по улице. Рука у нее всегда была мягкая и теплая.

У отца – глаза. Он всегда смотрел на меня со строгостью, немного оценивающе. Папу назвали в честь Ленина, Володей – человек он по натуре весёлый, пережил непростые годы в армии, вернулся домой, и с тех пор взгляд его опустился. Глаза у папы были темно-зеленые, и их цвет передался мне по наследству.

Каждому найдется, что рассказать, если спросить его о детстве. Если больно – оно болит, а если радостно – трепещешь и смеешься, как воробушек, весело рассказывая незнакомцу о своих детских причудах за столиком в полумраке шумного бара. У каждого из нас свои истории. Повзрослевшие мы часто уже не помним детали, поэтому кажется, что один и тот же сюжет звучит по-разному. Что-то рассказываем с легким сердцем любому, если только спросит. Но есть истории такие, которые можно доверить лишь ледяному Балтийскому морю и его вечному спутнику, западному ветру, что накрывает тебя с головой в один из таких пасмурных ноябрьских вечеров. Они не предадут, не проболтаются.

Я родилась в октябре девяносто четвертого года. Мама тогда пережила ужасные муки при родах, но держалась стойко. Кушетку придвинули ближе к окну, и теперь она смотрит, как первые лучи солнца робко проникают в старенькую пожелтевшую с годами палату роддома неподалеку от берегов балтийского побережья. Светает, 3-ый час схваток.

«Фима, может водички?» - ласковый голос акушерки Саши звучит глухо, словно пробрался в комнату из густого осеннего тумана. Серафима молча кивает головой, не раскрывая обсохших от тяжелого дыхания губ. Ее оливковые руки крепко держатся за края полосатого матраца. Мама смотрит в окно, потому что ей кажется, что балтийский штормовой ветер, застрявший в еловых лапах напротив, отвлекает ее от мыслей о боли: становится легче дышать.

Мои родители очень ждали моего появления, потому что в семье это был первый ребенок. Первая внучка, первая племянница, первый маленький человечек среди такого количества окончательно взрослых. Отец и мать тогда работали на станках, бабушка и дед - на стройке. Времена были непростые, но я не помню, чтобы мы сильно в чем-то нуждались.

Трехкомнатная квартирка в пятиэтажном доме, жара, и окна нараспашку. Это сейчас сплошь кондиционеры и климат контроль, а раньше бабушка Тома стирала простыни в ледяной воде и развешивала их по окнам:

- Сейчас, Сашок, прилетит ветер с моря, обдует, да станет полегче! Иди с кухни, тут от плиты еще больше жар идёт!
- Бабуль, а дай плюшку!

Бабушка протягивает мне сдобную булочку, щедро посыпанную сахаром, и я бегу во двор и громко-громко кричу, кричу…
Дует балтийский ветер, мама, значит, сейчас станет легче. Помнишь?
Голос Светланы Васильевны, маминого врача, прозвучал ровно в семь часов. Настало долгожданное утро:

- Поздравляем, душечка, родилась у вас совсем здоровая девочка.

Мама отпускает руку молодой девушки, акушерки, которая сопровождала ее через все роды. Теперь доктор кивает и ей:

- Александра, молодец, хорошо помогала, а ведь это ваши первые роды. Вы знали, что ваше имя означает? Защитница, помощница. Я уж в именах разбираюсь, профессия такая. Вот оно значит, имя ваше, и определило вашу судьбу.
Мама смотрит в светящееся лицо молодой акушерки:

- Спасибо вам, Сашенька! Спасибо, Светлана Васильевна, спасибо, спасибо…

Меня назвали Сашей, в честь той самой акушерки, в честь первого имени, прозвучавшего тогда, в часы резкой утренней прохлады. Мне кажется, что я до сих пор помню стук маминого сердца, когда меня отдали ей в руки. Тот самый аромат оливкового крема, ее светлое, уставшее лицо и добрую улыбку.

Шторм стих. Вдали послышались крики неугомонных чаек: теперь-то рыба поднимется со дна и уж наверняка попадет в клюв проворной птице! К утру жди рыбаков.
В детстве папа часто брал меня с собой на море. Его редко приходилось упрашивать. Мы договаривались с вечера:

- Пап, разбуди и меня завтра в пять! Я с тобой пойду.

Я всегда боялась, что он не станет будить меня так рано.

- Вова, что с тобой делать ребенку? – это снова строжилась бабушка Тома - пусть спит, простынет еще, по утру-то изморозь!

На рассвете папа нарочно скрипел дверью в ванной, а когда шел ставить чайник на кухню, то мимо моей комнаты всегда проходил с глухим громким кашлем. Я спала чутко, особенно если вечер накануне пророчил встречу с Балтийским морем.

Входную дверь мы запирали предельно тихо, а потом с грохотом стаскивали с третьего этажа папин железный велосипед с рамой. Раму он еще в прошлом году обшил поролоном и теперь всегда брал меня с собой на утреннюю рыбалку.

К завтраку мы уже возвращались, а бабушка Тома поила нас чаем с брусничным вареньем и что-то снова ворчала тихонько, но слов её нам уж было не разобрать.
На пятый год моего рождения папа подарил открытку, которую я по сей день храню на последней странице своего ежедневника. Она со мной всегда, даже в самой дальней дороге. Открытка в форме небольшой цифры «пять», красочная и хрупкая. Внутри подпись родной рукой:
«В любом возрасте храни память о доме и мечтах своего детства, они – самые верные друзья. Люблю. Папа»