Спасибо Вам огромное! Очень волнительно и приятно получать такой тёплый отклик. Желаю Вам всего самого наилучшего

Друзья, хочу выразить искреннюю благодарность всем, кто был частью этого конкурсного пути.

Спасибо организаторам и жюри за возможность и высокую оценку.
Спасибо коллегам-конкурсантам — за талант, вдохновение и честное творческое соревнование.
Спасибо читателям — за ваше время, внимание и ценные мысли.
Отдельный и особый спасибо — тем, кто поддерживал. И... тем, кто сомневался. Всё это было по-разному, но одинаково важно для этой работы.

В знак благодарности выкладываю финальную версию текста. Я слегка прошёлся по логике и сгладил некоторые шероховатости. Это итог, вобравший в себя весь наш общий опыт.

Спасибо, что были рядом.

"Я цветы принёс"

Глухой, утробный удар потряс дверную раму. Не звонок, не стук — именно удар, от которого дрогнул не только деревянный косяк, но и воздух в прихожей. Мелкая известковая пыль, копившаяся в щелях десятилетиями, взметнулась золотистым облачком. Сердце Тани подпрыгнуло и замерло где-то под горлом. Командировка мужа, соседи-старички, эта тихая суббота — всё сплелось в хрупкую, но прочную скорлупу её одиночества. И вот в эту скорлупу врезались.
Она прильнула к холодной стене справа от двери, прислушиваясь к стуку собственной крови в висках. Собравшись с духом, робко заглянула в глазок. В нём — искажённая рыбьим стеклом физиономия: мужское лицо, пожилое, землистого оттенка, пронизанное сетью лопнувших капилляров. Влажные, словно невидящие глаза и серая жёсткая щетина. В руке, сжимавшей костяшки, — жалкий букет: три чахлые чайные розы, бутоны которых поникли, словно от стыда, и одна поблёкшая веточка гипсофилы.
— Вам кого? — её голос истёк шёпотом, затерявшимся в гулкой тишине прихожей.
— Я… цветы принёс, — его голос скрипел, как ржавая пружина, глухой и отстранённый.
— Уходите! Я вызову полицию! — это прозвучало как жалкий, беспомощный писк.
— Пусти, — голос внезапно стал твёрдым и плоским, без колебаний. — Я должен отдать.
Он упёрся в дверь плечом. Старая железная цепочка, забытая Таней в пазе после утреннего визита почтальона, натянулась, превратившись в тонкую, поющую струну, готовую лопнуть. Дверь с противным скрипом поддалась на сантиметр, и в щель ворвался его хрип. И запах — едкий, сладковато-горький дух потного тела, дешёвой лекарственной настойки и старой пыли.
Новый, отчаянный рывок — и цепь, вырвав с корнем хлипкий крепёж, не выдержала. Кусок штукатурки отлетел, дверь распахнулась, впустив его. Он стоял на пороге, заслонив собой полоску света из подъезда, и в его протянутой руке тряслись те самые жалкие цветы.
Татьяна, уже почти ничего не соображая, отскочила, наткнулась на угол прихожей тумбы. Острая боль в бедре стала толчком к инстинктивному спасению. Кухня. Нож. Она рванула вглубь квартиры, пальцы нащупали родную потёртую рукоять поварского ножа.
— Не подходи! Я убью! — выкрикнула она, чувствуя спасительную, уверенную тяжесть стали.
Он сделал шаг вперёд, не обращая внимания на угрозу, его взгляд блуждал по стенам.
— Ждала, — прохрипел он без интонации. — Я же обещал…
Его взгляд, скользнув по её руке, сжимающей нож, наткнулся на старую белую царапину поперёк указательного пальца — тонкий, почти невидимый шрам от кошачьих когтей. И что-то дрогнуло в его каменном, опустошённом лице. Пустота в глазах вдруг сменилась живой, невыносимой мукой и, наверное, узнаванием.
— Лидка?.. — голос сорвался на беззвучный, изумлённый шёпот. — Лидка моя…
Не сводя с неё взгляда, полного немого вопроса, он медленно, дрожащей рукой вытащил из кармана халата пожелтевшую, потрёпанную фотокарточку.
Рука Тани сама, против воли, потянулась её взять. На снимке стояла, застенчиво улыбаясь, девушка с длинной, туго заплетённой косой — вылитая она сама в юности. Её бабушка, Лидия. А в её руках — скромный букет: три розы и гипсофила. Рядом — молодой мужчина с ясными, смеющимися глазами, обнимающий её за плечи. Её дед, Александр, пропавший без вести на фронте вскоре после этой фотографии.
И тут же вспомнились слова, которые бабушка, меняя увядшие цветы в хрустальной вазе на комоде, твердила из раза в раз как молитву, как заклинание: «Лидка, не грусти, завянут, так и пускай. Я как вернусь — новые подарю».
Нож выскользнул из ослабевших пальцев и с сухим лязгом упал на кафель пола. Она смотрела на лезвие, тупо блестевшее у её ног, и сквозь шум в ушах пробивалась тихая, леденящая мысль. Вот оно. Я подняла это. На него.
Тошнота подкатила к горлу, сдавила виски. Человек перед ней… Его сознание, застрявшее в последнем ясном дне его ушедшей жизни, нашло в себе последние силы, чтобы совершить это путешествие — через город, через время, через беспамятство — и выполнить обещание. Подарить те самые «новые» цветы, которые он не успел вручить полвека назад. А она…
Вдруг в дверном проёме, запыхавшись, возникла медсестра в помятом белом халате и двое санитаров в синих куртках.
Женщина с ужасом окинула взглядом вывороченный крепёж и повисшую на одном винтике цепь.
— Александр Петрович! — голос медсестры дрожал. — Мы же договорились подождать в машине… Всего на минуту отлучились, документы оформить.
Один из санитаров, крепкий мужчина с усталым, обветренным лицом, осторожно приблизился к старику, не спускавшему глаз с Тани.
— Поехаем, дед, — сказал он мягко, но твёрдо, беря его под локоть. — Всё, побывали.
— Простите… Он у нас тихий всегда был, смирный, — виновато забормотал второй санитар, обращаясь к Татьяне. — Никогда не убегал. А сегодня с утра что-то нашло: в тумбочке рылся, эту фотографию нашёл… Сорвал цветы у нас под окнами, представляете! — и будто заворожённый. Только и твердит: «Надо проведать, дело жизни». И адрес. Ну, начальство и говорит: везите, раз уж сорвал. А нам ведь по пути, как раз в администрацию, бумаги оформлять, вот и позволили блажь. А мы, пока подписывались, — он дверцу открыл да к подъезду… недоглядели…
Их извинения были формальностью, взгляды — скользкими. Они взяли Александра Петровича под руки и почти побежали к лифту, спасаясь от этой неудобной сцены.
— Я… цветы принёс, — снова пробормотал ведомый старик будто в бреду.
Его увели.
Когда они скрылись, Татьяна поняла, что не спросила ничего. Ни где он был, ни как жил.
Её ум, ещё секунду назад совсем звериный, теперь был парализован. Взор её плыл по вырванному крепёжику — его никто не починит, это было ясно, даже контактов не оставили, — застревал на чёрной щели в двери. И её охватывало новое знобящее чувство вины.

Девушка осталась посреди прихожей с вырванной цепью и осыпавшейся штукатуркой, сжимая в одной руке пожелтевшую фотографию, в другой — тот самый жалкий, чахлый букет. Который пах пылью дальних дорог и летом, которого у бабушки всё-таки не случилось.